– Но это же неудобно, особенно когда ходишь…
– Конечно неудобно. Сейчас, например, на третьем этаже проводится очень интересный эксперимент. Все пошли смотреть, я одна осталась ни с чем… ничего не поделаешь… Стала резиновые трусы носить – не могу. Обливаюсь потом. Что это вы на меня уставились? Неприятно даже.
Но она продолжала улыбаться и не собиралась опускать юбку.
– Мне удалось, правда недолго, наблюдать эксперимент на третьем этаже.
– В холодильнике пиво.
Мужчина, смягчая улыбкой свой отказ, сделал отрицательный жест и вышел из комнаты – не слишком поспешно, чтоб не обидеть женщину.
В центре приемной, расставив ноги, стояла секретарша. Она как будто ожидала нападения и заняла оборонительную позицию. Падавший сзади свет лучился ореолом вокруг ее головы, лицо, остававшееся в тени, казалось совсем круглым. Она покачивала перед грудью пальцем, продетым в кольцо с ключом. Стальной ключ крутился, поблескивая на свету.
Тетрадь III
Тетрадь III
Комната, где я сейчас нахожусь, расположена в подвальном этаже, оставшемся от старого, уже разрушенного здания клиники. Ливший со вчерашнего вечера дождь прекратился, сквозь щели в вентиляционной трубе пробивается полуденный свет. Только что я решил вернуться к своим запискам, используя вместо стола большой картонный ящик. Сколько времени мне удастся писать, не знаю. Когда солнце начнет клониться к западу, станет темно и работать будет невозможно, да и в том случае, если мои преследователи пронюхают, где я скрываюсь, записки придется оставить.
Смысл и цель записей в этой, третьей по счету, тетради совсем не те, что прежде. Предыдущие две заполнялись по поручению жеребца, а теперь заказчика нет. И нет необходимости стесняться, лгать, выгораживая себя. Я достаточно попортил крови жеребцу, так что эти мои записки ничего уже не прибавят. На этот раз я собираюсь писать правду, только правду. Предыдущие две тетради были донесениями о проведенном расследовании, теперь я обличаю. Я еще не представляю себе, кому дам прочесть их, но примириться со всем, что произошло, махнуть на все рукой не собираюсь.
Как раз напротив картонного ящика безмятежно спит, заложив между ног одеяло, девочка из восьмой палаты. От нее уже не исходит запах топленого молока – его забила вонь крысиного помета. Треск фейерверка, грохот музыкального ансамбля, вселяющие во всех веселье и бодрость, – наверху вот уже шесть часов подряд празднуют юбилей клиники, – перекатываясь здесь, в подземном лабиринте, вызывают какие-то сложные галлюцинации. Кажется, откуда-то доносится шепот, сдавленный смех – или все это чудится мне со страху?