Он отступил на шаг-другой.
Хронист вновь ощутил весь ужас этого свидания, когда сивилла Анна взяла в свои оцепенелые руки круглый булыжник.
– Я качаю его, как нашего ребенка, – сказала она.
Мысль, что мертвые служат живым, пронзила его сердце.
– Матушка Забота, – сказал он.
Снова один из призраков в бредущей толпе метнулся было к ней, но испуганно прянул назад, почуяв близость Роберта. Черты лица стерты, приметы пола тоже исчезли. Призрак беспокойно кружил рядом, отскакивал, будто наталкивался в воздухе на какие-то препоны, но в конце концов сумел на миг прикоснуться кончиками пальцев к камню в ладонях сивиллы. Она едва внятно ответила, и Хронист не удивился, услышав индийскую фразу: «Eko dharmah param šreyah / Ksamaikā šāntiruttamā» – «Лишь истина есть высочайшее благо, лишь терпение – высочайшее счастье». Призрак опять спокойно примкнул к шествию в пещерное царство. Роберту показалось, будто в том месте, которого коснулся усопший дух, появился знак, маленькое пятнышко, последняя руна судьбы.
Он смотрел в сумрак, который не густел и не редел. Точно гранитные ульи, стояли перед ним скальные купола первозданного ландшафта, каменные бугры с черными провалами пещер, терявшиеся в бесконечности. Потом он перевел взгляд на Анну, сидевшую как изваяние, шагнул к ней, наклонился. В порыве чувств закрыл глаза и поцеловал ее холодный лоб. Она осталась оцепенелой и безучастной.
Позднее, когда медленно возвращался мрачной дорогой по краю бездны, он не знал, отыскала ли страсть его губ напоследок саму Анну или он поцеловал булыжник, протянутый сивиллой.
Леонхард встретил Хрониста как ни в чем не бывало. Дал ему отдохнуть, а затем проводил в город тою же дорогой, какой накануне вывел оттуда. До Архива они добрались только к полудню.
Хотя дух беспокойства покинул помещения Старых Ворот и там вновь воцарилась давняя безмятежная тишина, Роберт места себе не находил. Рабочий стол казался ему безликим, регистраторы и папки на полках выглядели пустыми и чуть ли не враждебными. Куда ни глянь, отовсюду веяло той чуждостью, какую он ощутил при первом посещении Архива.
И в обществе Перкинга его опять одолевала скованность, при всей благожелательности почтенного ассистента он чуял превосходство, каким вправду умерший обладал в силу своей природы. Жизнь и смерть разделяет непреоборимый рубеж, хотя он, доктор Роберт Линдхоф, и пребывает сейчас в царстве умерших. Весьма часто он ощущал эту грань, обособлявшую его от других. Он оставался живым, оставался во плоти, тогда как другие едва сохранили свой облик, были словно тени самих себя, словно мысленный образ существования. Он шел по стезе, откуда каждый снова и снова растерянно смотрит в грядущее; умершие достигли конечной, органической цели жизни и безучастно смотрели вспять. Змейка зависти закралась в его мысли.