При всем многообразии описаний, неизменно окрашенных миром представлений автора, кругом его чтения и способностью выразить мысли и чувства, их объединяло непреложное прови́дение, отличавшее их от продуктов простого вымысла. Все они были отмечены истинным знанием. Везде речь шла об ощущении какого-то беспредельного переезда, перехода и соскальзывания (нередко его называли парением и унесением). И почти всегда они двигались навстречу яркому металлическому свету. Многие говорили о неземном свете, о лучистом сиянии, да и вообще за нехваткой других слов происходившее часто описывали религиозным вокабуляром Нового Завета и иными церковными штампами. Так, иные из умирающих, приближаясь к городу за рекой, усматривали там блистающие зубцы вечного города и поначалу воспринимали обитателей как фигуры из света, как астральные тела, считали их ангелами высшего планетарного неба, чья прозрачность мало-помалу передавалась им самим. Иные же говорили о горе самоцветов, о городе духов, о блаженных и гуриях под безоблачным солнцем вечного света. Архивариусу вспомнились последние слова Гёте, он отнюдь не требовал «больше света», а сообщал, что света вокруг него стало больше. Не раз в мыслях, отрешающихся от земного, возникал и образ головокружительного полета сквозь Вселенную, слияния с бесконечностью звезд, с круженьем первозданных солнц, словно человеческий дух вновь вливался в великое материнское лоно мира.

Судя по всем протоколам, окончательный переход состоял в утрате собственной воли. Одновременно как будто бы исчезала и боль, от которой еще судорожно дергалось тварное тело. Из некоторых описаний явно следовало, что в этом состоянии формировались телепатические силы духа, тогда как прежняя возможность объясняться словами сходила на нет. Метаморфозы, каким подвергался дух умирающего, были столь многообразны, что наводили на мысль о параллельности событий, об одновременном бытии в разных слоях пространства. «И то, что я никогда не ощущал как реальность, – писал один из протоколистов, – а именно свобода жизни, в последнюю секунду впервые завладело мною во всей своей стихийной безбрежности».

Ни единого разу в записках не упоминалось о телесных страданиях, ведущих к смерти, о вздохах ужаса, ее сопровождающих, зато куда чаще упоминалось о муках души. Однако и в этих случаях всяк был доволен, что избавился от прошлого, что новое состояние даровало ему свободу. Спокойное приятие собственной судьбы чувствовалось постоянно, и все образы дышали беззаботной радостью. Архивариусу вспомнились иные посмертные маски – они тоже нередко казались освобожденными, помолодевшими, просветленными, как говорят в народе.