— Я тебя попросил, как человека — больше того, как самого близкого человека, — а ты меня еще и попрекаешь этим?

— Нет-нет, Валера, я не попрекаю! — заволновалась она, вцепилась в руку парня, ласково заглянула ему в глаза. — Мне только хочется, чтобы ты жил тихо, жил мирно! Я просто жалею тебя…

— Ах ты, лапушка моя… — Валерий прижал к себе маленькую Маро, уткнулся носом в пышные волосы девушки. — Ну-ка, иди сюда, на ковер… нет, не бойся, это уже не самбо… да ты не жеманься, мы одни в доме…

Когда, проводив Маро, он вернулся домой, мать полушепотом остерегла:

— Отец ругался, что книжки его по полу разбросаны, а книжки-то эти служебные… ты уж как-нибудь оправдайся…

— Ну, это мы запросто, — отмахнулся Валерий и смело направился в отцовскую комнату.

— Знаешь, батя, я решил записаться в спортивную секцию, — оживленно сказал он. — Надо же подготовиться к службе в армии, чтобы не прийти туда слабаком. Хочу изучить приемы самбо: вот сегодня тренировался по твоим книжкам…

— Ты бы что поумней читал — на этих приемах далеко не уедешь… Хочешь прожить по принципу: сила есть — ума не надо?.. Учти, армии требуются люди образованные, культурные, разбирающиеся в современной технике… а этого мало: выворачивай руку, кидай через себя…

Валерия задел поучающий и высокомерный тон отца:

— Извини, батя, но поумнее книг я в твоем шкафу не нашел — только преступные рожи и приемчики самбо. Умные книги, наверное, в других семьях держат. Так там и живут покультурней, не то что здесь…

— Валер, да ты что несешь? — ахнула Павла Васильевна, поднеся ладони к щекам. — Зачем отца оскорбляешь, родную семью срамишь? И в кого же ты такой уродился — грубый, дерзкий, буйный…

— Да уж известно в кого! — еще более озлился Валерий. — Сами-то каковы? Вот ты, отец… ведь сколько я себя помню, ты матери доброго слова не сказал! Вечно рычишь или цедишь сквозь зубы… А ведь когда-то, слыхал я, она тебе была мила и люба — это когда брат ее, мой дядя, в районных начальниках ходил и пристроил тебя в милицию…

— Замолчи, Валерка! — испуганно вскрикнула мать. — О, господи, да что же это он придумывает…

Пухлая и бледная рука Пантелеймона Михайловича медленно опустилась на грудь, туда, где сердце — кольнуло, должно быть, — но разошедшийся сын не заметил этого жеста или пренебрег им:

— А, что, разве не так? Свое-то вы позабыли, а с меня права качаете? Из рода в род — тот же урод. От яблони яблочко, от ели — шишка… Я ведь знаю, что и на работе тебя, отец, не больно-то жалуют. Одни лишь побаиваются, а перед другими ты сам на задних лапках пляшешь… А я не желаю, ни перед кем…