…Тропа петляла по пересохшему болотцу, то удаляясь от шоссейной насыпи, то приближаясь к ней. Тихий видел, как впереди в камышах мелькало цветастое платьице Барбары, и невольно оттаивала его душа, затвердевшая в жестокости рукопашных схваток. Иногда Барбара оглядывалась, и он ловил на себе ее лукавую улыбку. В сущности, она была еще ребенком, шаловливым и наивным мотыльком, беспечно порхающим вокруг бушующего пламени жизни. Не существовало в мире ничего такого, чего бы он не сделал для этой девочки, чем бы он не пожертвовал ради нее. Как у большинства тихих, робких людей, у него была навязчивая идея подвига. Его воображению рисовались невероятные картины проникновения во вражеский штаб, дерзкого пленения фашистского генерала, взрыва моста и прочие геройские поступки. Вот почему, когда Курочкин хотел выбросить из блиндажа разговорник убитого в контратаке немца, Тихий ухватился за него. «Пригодится», — подумал он, пряча серую книжицу себе в карман. «Брось ты это дерьмо! На кой оно тебе! — брезгливо поморщившись, сказал тогда Ворона. — Из всего ихнего лексикона для меня лично приятно только одно выражение: «Гитлер капут!» В первой рукопашной у меня один уже кричал такое. До чего ж приятно слышать, братцы! Симфония!..»

Теперь он уже знал четыре немецких слова, и еще более дерзновенные планы зрели в его голове. Тихий так размечтался, что и не заметил, как поотстал от своих и как на тропинку впереди него вынырнули из камышей четверо фашистских солдат. Они шли в том же направлении, к селу, и Тихий обратил на них внимание лишь тогда, когда в поредевшем зеленом частоколе вместо цветастого Барбариного платьица мелькнули грязно-зеленые френчи. От неожиданности у него перехватило дыхание, сердце тревожно заколотилось. На мгновение страшная картина встала перед глазами — там впереди беззащитные Барбара, Тоня с малышом…

— Ахтунг! Ахтунг! — что было мочи выкрикнул он одно из врезавшихся в его память немецких слов из разговорника.

Он еще не решил, что будет делать дальше, одно осознавал твердо: лазутчиков надо остановить, отвлечь любой ценой, ибо стрелять нельзя, пули могли попасть в своих. Все четверо румын, как по команде, обернулись и на какое-то мгновение замерли. Пограничника и его врагов отделяло не более двадцати метров. Один из солдат, опомнившись, вскинул винтовку. Тихий всем своим существом понимал, что следует опередить его, упасть, защищаться, но почему-то не мог пошевелиться. Перед ним, как тогда, на скаку, расстилалось безбрежное тростниковое море, а слева возвышалась насыпь с крутым, обрывистым скосом — то самое место, где они когда-то повстречались с Барбарой. Перед ним встало ее испуганное милое личико, вскинутая к глазам рука…