А уж выходил он у нее на вкус — да никогда не скажешь, что это из одной крупы с той самою манной кашей : солнечно-желтое на срезе, рассыпчатое его нутро так и манило к себе, так и просилось в рот, само лезло, а во рту таяло, таяло буквально — иначе не скажешь, и просто самому по себе невозможно было остановиться, не есть, даже если живот стоял у горла — ел все и ел.

— Сметану достань из холодильника,— приказала Маша.

Евлампьев отложил газету, достал из холодильника банку со сметаной и хотел снова взяться за газету.

— Открой, — попросила Маша.— И чистую большую ложку.

Евлампьев снял с банки белую пластмассовую крышку, подал с сушилки ложку, и Маша сказала:

— Зажигай духовку. Пусть температуру набираст.

— Теперь ей духовку! — проворчал Евлампьев. — Сначала то, потом другое… впрягла! — Ну уж, ну уж! — в тон ему отозвалась Маша.

— Изработался прямо…

Евлампьев открыл духовку, откинул маленькую железную заслонку над газовой трубкой с отверстиями и зажег огонь.

Наверху, на конфорке, стояла, булькая внутри кипящей водой и глухо потренькивая железным, эмалированная миска. С краев ее, придавленные крышкой, свисали концы марлевой тряпицы, и жаркий воздух от горевшего под миской пламени шевелил вылезшие нити. В миске кипятился шприц.

Евлампьев посмотрел на часы. Шприцу оставалось кипятиться еще двадцать минут.

Курс магнезии ему кончили, назначили витамины, ни витамины Маша, чтобы не ходить ему в поликлинику, не стоять в очередях, решила колоть сама. Дежуря возле Ксюши, она насмотрелась, как это делается, купила в аптеке шприц и вот должна была делать Евлампьеву укол уже в третий раз.

— Бумагу для сковороды найди мне, — сказала она. — В буфете где-то, в ящиках там.

— То да то, то да это, — бурчал Евлампьев, открывая по очереди ящики, ища вощеную толстую бумагу, которую Маша подкладывала на сковороду под манник, чтобы не подгорел.Так я с тобой от всех событнй международной жизни отстану.

— Ладно, ладно, — Маша взяла у него из рук захрустениую бумагу, расстелила ее на сковородах и сизым гусиным пером стала смазывать разогретым маслом.

— Много от тебя в международной жизни зависит.

В дверь позвонили. Долгим, твердым, требовательным звонком, каким звонят обычно почтальоны, приносят пенсию.

Пенсия, однако, было не время, и Евлампьев с Машей недоуменно переглянулись.

— Странно, — проговорил Евламльев, вставая.

— Да, непонятно, — вслед ему — отозвалась Маша.