Да, Жулькин, правильно. Леша Жулькин — вот как. А как Сальского по имени? Ну да неважно пока…

— Так что за разговор? — спросил Евлампьев, переводя взгляд с одного на другого. — Мы слушаем.

И посмотрел на Машу.

Она ответно посмотрела на него, и в глазах ее он увидел недоуменный страх.

— Разговор, в общем, простой, — сказал Сальский, наваливаясь грудью на стол и с какою-то особой значительностью пригибая голову книзу и глядя исподлобья. — О самом простом. О деньгах.

— О каких деньгах? — не выдержала, с возмущеиием спросила Маша.

— О тех деньгах, которые должен нам, — Сальский слегка качнул головой в сторону Жулькина, — ваш Ермолай. Пятьсот — ему, четыреста — мне. Порядком уже должен. Давно уж отдать должен. А не отдает. Ничего себе деньги? Просил — клялся, божился, что в срок, что точно, а как отдавать — в кусты, обещаст — и не появляется, а потом фантазии Дунаевского в уши дуст: троллейбус сломался, срочно к папе с мамой поехать пришлось… Вот и мы решили приехать… не все ж ему!

Евламльсву вспомнилось: вот тогда, вечером того дня, когда Ермолай неожиданно захотел поговорить с ним о чем-то, просил позвонить, а он засуетился за всякими домашними делами и позвонить забыл, вот тогда всчером, когда звонить уже было некуда — кончен рабочий день, гадая о том, зачем Ермолай звонил, он вдруг подумал: а не за деньгами ли? Но никогда Ермолай вот так специально не просил денег, пятерку-другую перехватить по случаю — это да, но чтобы специально… и он тогда оставил в стороне предположение о деньгах.

— Так что же вы хотите от нас? — спросил он, глядя сейчас на одного Сальского. Жулькин занял его табурет, свободных на кухне больше не оказалось, и Евлампьев остался стоять. И было в этом что-то неизъяснимо унизительное — разговаривать с ними стоя. — Что же вы хотите от нас? Чтобы мы поговорили с Ермолаем?

Сидящий со сложенными на груди руками Жулькин громко фыркнул.

— Нам наши деньги нужны, а не разговоры.— Сальский медленно, с тою же значительностью, с какой пригибал к столу голову, выпрямился и, сжав кулаки, составил их перед собой один на другой.

Евлампьева как оглушило. Он понял, зачем они пришли. Он понял — и, не в состоянии вымолвить ни слова, молча и бессмысленно глядел на Сальского, а тот ответно, так же молча и с какою-то ласковоузкой улыбкой на губах, смотрел, не отводил глаз, на него.

Но до Маши еще, как всегда, не дошло.

— Так что же, выходит, он у вас взял и не отдает? — спросила она опять с возмущением, которое относилось теперь к Ермолаю.

Сальский перевел взгляд с Евлампьева на нее. Улыбка его стала еще ласковей.