Он оттянул щеколду замка и открыл дверь. На пороге в сумеречном по-обычному, хоть на улице самый солнечный день, свете лестничной клетки стояли двое незнакомых ему молодых мужчин.

— Здравствуйте! Здравствуйте! — вперебив произнесли мужчины, и тот, что был поближе к двери, в обтерто-голубой джинсовой паре, с белесыми, редкимн, зачесанными с затылка на лоб волосами, спросил с утвердительностью: — Отец Ермолая, да?

Сердце у Евлампьева жарко и гулко бухнуло в ребра: что-то с Ермолаем! Что?!

— Да, это я, — тревожно переводя взгляд с одного на другого, сказал он. — А что такое?

— Простите, не помню, как по имени-отчеству? — спросил этот белобрысый, делая движение вперед, как бы показывая, что им нужно бы зайти внутрь, в квартиру, и Евлампьев отстранился, ступил назад и щелкнул выключателем.

— Емельян Аристархович,— сказал он, вглядываясь в лица переступающих порог мужчин, и увидел, что белобрысый не так и молод, как ему показалось в сумерках лестничной площадки, ему уже все сорок, это одежда молодит его, и он знает его, видел тогда на Первомай у Ермолая, когда вернулись от Гали и застали дома компанию, — это Сальский, сочинитель и исполнитель песен, по телевизору его даже показывают. Как и второго, жестко-черноволосого, с грубым толстым лицом, яркими нагло плутовскими глазами, знает — был тогда в той же компании у Ермолая… Только вот как его имя-фамилия — никак не вепомнить. Дверь за ними громко, с размаху захлопнулась.

— Нам с вами, Емельян Аристархович, поговорить надо, —сказал Сальский.

— Что-нибудь с Ермолаем? — смог наконец, осилил себя спросить Евлампьев

— Пока ничего, — подал голос из-за спины Сальского черноволосый. — Но о нем поговорить, о нем.

Сердце у Евлампьева будто остановилось на миг, постояло — и враз обмякло. застучало мелко и часто.

— Ну, пойдемте, — сказал он.

На кухне Маша закрывала двериу духовки.

— О, гости у нас! — с удивлением сказала она, увидев за Евлампьевым Сальского с черноволосым.

— Гости, гости, — вместо приветствия подтвердил Сальский и, не дожидаясь приглашения, прошел к окну, выдвинул из-под стола табурет, сел на него и махнул рукой черноволосому: садись тоже.

Маша обескураженно смотрела на Евлампьева: что это значит?

— Простите, — сказал Евлампьев, сам не меньше ее ошеломленный этим хозяйским поведением, — вас, если я не ошибаюсь, — Сальский? А вы, — перевел он взгляд на черноволосого, — вас я помню в лицо, а вот как зовут…

— Жулькин, — не взглядывая на него, в сторону сказал черноволосый. Он взял табурет Евлампьева, обнес его вокруг стола и сел рядом с Сальским, забросив ногу на ногу и сложив на груди руки.