Позвонила Елена.

Она уезжала завтра рано утром и сейчас звонила попрощаться.

Трубку сняла Маша, и Елена сначала говорила с ней, в основном сама, Маша только кивала, произносила отдельные, обрывчатые фразы: «Да. Ну конечно. Конечно, ну что ты! Все будет нормально, Лена». Потом Елена позвала его.

— Вы, папа, не думайте только, что я с легким сердцем еду, — сказала она, едва ответив на его приветствие.

— Да ну что тут…— Елена напомнила о том, прежнем разговоре, и ему стало неловко. Что напоминать… все точки над всеми «и» расставлены, а им, может быть, и в самом деле не стоило соваться в ее дела. В конце концов, действительно она, а не кто другой, сидела там у Ксюши безвылазно…

— Нет, я почему говорю, папа,— голос у Елены был настойчиво-тверд и требовалелен. — Мама, я чувствую, обижена на меня. Она, наверно, говорила тебе: мы, когда к Ксюше ездили, не очень с ней… ну, говорила я там кое-что, знаешь, видимо…

— Знаю.

— Ну, так это все от усталости у меня. От ужасной усталости, ужасной, поверьте. А я ведь не просто дома сижу, я ведь еще пенсии себе не заработала, на мне там сколько вопросов висит!..

— Ладно, Леночка, ладно,останавливая ее, сказал Евлампьев.Давай чемодан в руки, поезжай, ни о чем таком больше не думай, не надо, отдохни хорошо. И о Сане не беспокойся, что будет нужно — обязательно поможем, сделаем.

— Да, пожалуйста.— Елена будто что-то переключила в себе, голос ее сделался мягким и просительным.— Так, чтобы он не чувствовал себя в забросе. Может быть, мама приедет суп сварит… Как раз сейчас такая пора, сессия, в основном дома сидит.

— Ладно, Леночка, ладно, — снова сказал Евлампьев.— Все будет нормально. И ждем его на Новый год обязательно. За елкой он заезжал, — Маша с ним говорила об этом, вот передай еще раз.

— И послеживайте за ним, как он тут!..— совсем уже веселым голосом, только приглушенно, в самую трубку проговорила Елена и рассмеялась.— Ну, целую тебя, папа. Маму еше раз целую.

Она первая положила трубку, и Евлампьеву досталось услышать задыхающиеся короткие гудки. Чепуха, а всегда как-то не очень приятно захватить их. Будто отгородились от тебя.

— Что? — спросила Маша. Она стояла тут же, в дверях комнаты, и ждала конца их разговора.

— Да что… Прощалась. О Виссарионе — чтобы не забывали… Да то же, наверное, все, что и тебе.

Он не стал ничего говорить ей. Зачем? Ну, если и обижена она на Елену, что из того? Материнская обида, боже ты мой… Только понапрасну тревожить ее сейчас.

— Жидковата елка… но ничего. Ничего, вполне, — сказала Маша. Она повернулась в дверях н смотрела теперь в глубину комнаты.