— Да тут у меня рефлектор, видите вон. Но и с ним, знаете, приплясываешь стоишь.

— Да, это ж камень, — с интересом оглядывая киоск изнутри, словно с исподу он представлял собой что-то совершенно экзотическое, сказал Слуцкер. И улыбнулся, возвращаясь взглядом к Евлампьеву. — Никогда в газетном киоске внутри не был. В молодости любопытством мучился, куда-куда только не лазил, в цехе с крановщицей на кране ездил — сверху посмотреть, а в киоск вот не доводилось…

Евлампьеву стало смешно.

— Ну, я до старости, Юрий Соломонович, дожил, а тоже недавно впервые…

В оконце толкнулись, оно не открылось, и в стекло громко и требовательно ударили раз и другой.

— Простите, — извинился Евлампьев.

Он открыл оконце, и к проему его медленно, заторможенно съехало из-за экрана наледи красное, весело-хмельное, довольное жизнью лицо армейского возраста парня:

— «Со-оветский спорт»… есть?

— Продан уже.

— Ду-урак ста-арый… прода-ал уже…

Лицо парня так же медленно, как появилось, пошло вверх, исчезло, и Евлампьев прикрыл окошко.

Ему было неловко глядеть Слуцкеру в глаза. Будто парень раскрыл некую утаиваемую им от всех нехорошую его тайну.

— Однако! — сказал Слуцкер. Он пристроил свою холщовую сумку с красным оттиском какого-то иноземного готического собора на свободном клочке прилавка, поднес руку в толстой меховой перчатке к рефлектору, будто проверяя, греет ли, и спросил: — А что вы, Емельян Аристархович, газетами-то вдруг торговать пошли?

Евлампьев услышал свое сердце. Оно будто остановилось, сжалось — и, расправясь толчком, жарко и гулко торкнулось в ребра.

Такое с ним случалось в первые дни, когда каждую буквально минуту ждал встречи с кем-нибудь из заводских. А потом вошел в работу, обмялся в ней, и страх встречи пригас, привял как бы, спокойно перенес и Молочаева, и всех остальных после… Но никто из тех, даже Вильников, не задали этого вопроса, прибегали в торопливости, заказывали, что им требовалось, и убегали.

— Да как, Юрий Соломонович, что пошел…— Евлампьев заставил себя посмотреть Слуцкеру в глаза. Посмотрел — и губы ему дернуло нервной усмешкой. — Деньги, знаете, понадобились… Вроде пенсия, вроде ннчего особенно нам уж не надо… Большая трата летом была. Да и что… что дома-то сидеть?

— И что… простите, — сказал Слуцкер через паузу, — в своей тарелке себя чувствуете?

— А что, собственно… почему б не в своей? — Будто длинная тонкая игла прошила его насквозь, наколола на себя и осталась сидеть так, жарко н тяжко холодя грудь вокруг своего узкого тела. — Почему б не в своей? — повторил Евлампьев. — Работа и работа. А то, что пьяный этот… так во всякой работе что-нибудь подобное. Не одно, так другое.