— Нет, вы меня не поняли, я не об этом, — быстро проговорил Слуцкер.— Я, Емельян Аристархович, тоже так считаю: плохих работ нет, все хороши. Плохими люди бывают. А у доброго человека — любая работа поэзия. Я о том вам-то самому как? Ведь всякой работе — свой уровень. А у вас уровень все-таки… ведь вы конструктор, и хороший конструктор, классный, как говорится. А здесь что?.. Четыре арифметических действия, и не выше, уровень начальной школы. Здесь кого угодно посади…

— А, вы вот о чем!..— Евлампьев помолчал и зачем-то посмотрел на свон торчащие из прорезей в перчатках пальцы, испачкавшиеся от газет типографской краской и оттого сейчас совершенно черные. — Да, оно, наверно, так, Юрий Соломонович… Так. Только какую другую-то найду? Нас, пенсионеров, только вот на такие подсобные, знаете ведь. Если б я еще каким-нибудь бухгалтером был. А то ведь конструктор. Шлак, отработанная порода…

— Ну уж, как вы уничижительно о себе.

— Так а что ж. Так оно все и есть.— Евлампьев посмотрел на часы. Стрелка перешла через половину, и было уже почти тридцать пять минут. Утренняя смена закончилась.

Он сказал об этом вслух, и Слуцкер спросил:

— И вечером еще?

— Ну да, и вечером.— Евлампьев протиснулся мимо него, взял от стены у двери щит, Слуцкер подхватил, и они вместе поднесли щит к окну.

Щит встал пазами нз петли, и в будке сразу же сделалось по-иному: хотя окно и было затянуто наледью, оно все-таки внускало внутрь дневной свет, и он, мешаясь с электрическим, придавал ему как бы такую молочную голубизну, теперь же остался один электрический — контрастная туманно-серая желтизна.

— Шкворни вот тут еше, — показал Евлампьев рукой на пол.

Слуцкер наклонился, пригляделся, взял шкворни и подал их.

Шкворни были тяжелые, холодные, холод их круглых металлических тел прошибал даже сквозь перчатку.

Евлампьев вложил их в петли и, опустившись на прилавок коленями, сполз на пол.

— А что, Емельян Аристархович, деньги-то очень нужны? — спросил Слуцкер.

— Деньги? — не понял Евлампьев. И вспомнил: а, это же сам несколько буквально минут назад говорил: «Деньги, знаете, понадобились».

— Да нужны, Юрий Соломонович, нужны. Не коммунизм еше все-таки.

— Так, может быть, снова ко мне в бюро? А, Емельян Аристархович? — Слуцкер потянулся и взял с прилавка свою сумку. — Первое января — вот оно, Новый год, снова на два месяца можно по закону. А? Прямо хоть со второго января. Женщины, как всегда, с детьми больными сидят, людей не хватает. Вы сколько здесь получаете?

— Да я пока…Евлампьев не знал почему, но ему не хотелось говорить об этом.Пока только аванс был. Вообще с выработки.