— Ну, теперь это не от вашей воли зависит, иметь или не иметь.— Слуцкер вытащил из-под воротника побольше шарфа, втянул голову в плечи и спрятал в шарф подбородок, перехваченный снизу тесемками шапки. Пальто у него было простое, невидное, с серым каракулевым воротничком, а шапка пыжиковая, большая, богатая. — Уж как хотите, а придется теперь ждать.

Молчание настало как бы само собою, — нужно было расходиться, невозможно было стоять на таком морозе да еще разговаривать…

Евлампьев пошел было не очень скоро, но уже через минуту почувствовал, что заколевает, и прибавил шагу, побежал почти, загоняя себя до одышечного жара. Та холодная тонкая игла, что прошила его давеча в будке, эдак легонечко, слабенько пошевеливаясь в груди, то и дело давала и давала о себе знать, н, когда ощушал ее, еше и еще прибавлял шагу, чтобы все исчезло, растворилось бы, как металл в царской водке, в этой бешеной ходьбе, чтобы не осталось ни о чем думать, кроме как о дыхании…

❋❋❋

Ночью Евлампьев с Машей проснулись от звонка в дверь.

Евлампьев сел на диване, одурело вслушиваясь в наставшую, как он вскочил, тишину, не понимая, был ли этот звонок на самом деле или только приснился ему, но Маша на кровати в другом конце комнаты, за мохнато топорщившимися еловыми лапами, тоже привстала, приподнявшись на локте, и смотрела, белея в темноте рубашкой, в его сторону.

— Что, звонят?! — спросила она испуганно.

— Да вроде, — уверясь, что это ему не приснилось, отозвался Евлампьев, нашаривая ногой тапки.

Он вышел в коридор, включил в прихожей свет и, подойдя к двери, прислушался. Там, с другой стороны ее, все было тихо, ни малейшего звука.

— Что? — все тем же испуганным голосом спросила за спиной Маша.

Она встала, вышла из комнаты и стояла в коридоре, шурясь от света.

Евлампьев недоуменно пожал плечами: да ничего вроде.

И тут же звонок над дверью взорвался оглушительной дребезжащей трелью.

— Кто там? — спросил Евлампьев, когда звонок стих.

— Я это, — как-то скороговорчато и невнятно ответили из-за двери.

— Кто «я»? — переспросил Евлампьев.

— Да я, папа, Ермак, — сказали из-за двери.Что ты, не узнаешь, что ли?

Евлампьев узнал.

Он оглянулся на Машу — узнала ли она? — она узнала, но не поверила себе и оторопело, с растерянно расширившимися глазами спросила:

— Рома?