— пройдусь еще немного, освежусь. Одно удовольствие по такой погоде.

Теперь, когда они остались вдвоем, он сразу сделался иным. тем обычным, каким его и знал Евлампьев: спокойнно-неторопливым, уверенным в себе и уравновешенным.

— А что, нравится такая погода? — удивился Евлампьев.

— Да. представьте, люблю. Весной пахнет, взбадриваст… будто зима тебе передышку дает. А вы нет, не любите?

— А именно из-за этого же и не люблю вот. Уж тепло, так оно должно быть настоящим, не обманным, надолго, не на время.

Ноги тащились еле-еле, Евлампьсву было неудобно, что он так медленно, но Слуцкер вроде и в самом деле шел этим медленным, прогулочным как бы шагом с удовольствием.

— Стояли этт вот морозы — и ничего, приноровился к ним, жил, привык, так вроде и должно, другого и ждать нечего, как-нибудь… И вот оттепель — то-то после нее трудно будет заново к морозам… Расслабишься ведь, отпустишь в себе что-то. И вообще оттепель — это, знаете, и для всего живого плохо. Снег тает, а земля мерзлая, все поверху бежит, стекает, не всасывается. Подойдет настоящая весна, а земле и впитывать в себя нечего — стекло все. Уж лучше, знаете, зима, и зима без перерыва.

— Ну-у, Емельян Аристархович! — протянул Слуцкер. — Оно, может, и трудно к морозам заново, да ведь без оттепели весны не бывает. Пришла оттепель — значит, и весне быть. Рано ли, поздно ли…

Солнце уже зашло, воздух стал охлаждаться, и капели не было слышно, но пленка воды на утоптанном снегу еще не схватывалась ледком, и под погами на каждый шаг тихонько похлюпывало.

Евлампьеву припомнилось. как так же вместе шли минувшей весной — обедать шли в столовую, в заводоуправление, в первый его день работы, — и Слуцкер сказал, оглаживая рукой волосы и глядя перед собой в нежно и свежо синеющшую солнечную даль: «Многое я в своей жизни вами как-то все поверял…» Господи боже правый. каково было услышать такое — хоть под землю проваливайся… Неужели и вправду? Смешно. Он бы лично, будь возможно перевоплощение, хотел бы сделаться Хлопчатниковым. Всегда, всю жизнь, недоставало этой железной, упругой твердости, мяло — и гнулся, било — и сгибался… в одном не упрекнешь себя: не подличал — это да. Ермолай — это он сам и есть, копия… разве что преувеличенная. Как вот Елена вышла другой? Так, видимо, соединилось в ней его и Машино. Два атома водорода, один кислорода — вышла вода…

— А что, Юрий Соломонович,спросил он совершенно неожиданно и для самого себя, — есть у вас, ну, неосознанно пусть, не специально там выработанная… но которую вы ощущаете как бы, чувствуете в себе… есть у вас какая-то стержневая, что ли, составляющая… смысл не смысл, цель не цель — не так громко чтобы… но вот что-то вроде этого… есть у вас такое в жизни?