А еще через день пришла телеграмма из Читы: атаман Семенов изъявил готовность служить интересам «всероссийской власти» и ждал указаний верховного правителя относительно совместных действий…

30

30

Весна 1919 года, сделав реверанс, поспешно отступила. После короткой оттепели резко похолодало. Утрами солнце всходило студено-красное, жгучее, рассеивая по снегу мириады колючих сверкающих блесток. Мглисто синело небо.

Казалось, нет и не будет конца зиме.

И бесконечно тянулось судебное разбирательство:

Гуркин пал духом. Допросы опять возобновились. И следствие пошло как бы по второму кругу. Чего от него хотят — он не знал. И пугал его не сам приговор, ничего доброго не суливший (Гуркин обвинялся, как и атаман Семенов, по статье 100 уголовного уложения), пугала несправедливость и необоснованность выдвинутых против него обвиненний.

Гуркин упорно твердил:

— Виновным себя не считаю — и не признаю.

— А как вы объясните попытку выделить Горный Алтай в так называемую республику Ойрат? — не менее упорен был и следователь.

Я уже объяснял: суть не в названии.

— В чем же?

Гуркин устало вздохнул и посидел молча. Следователь терпеливо ждал. Выдержка у него была завидная.

— Сотни лет алтайский народ жил в темноте, терпел нужду и беззаконие, — сказал Гуркин. — Его обманывали, притесняли, истребляли физически и нравственно, и он, как и многие сибирские племена, был обречен на вымирание… Только самостоятельное и независимое развитие могло спасти его от гибели.

— Независимое — это надо понимать как автономное? — спросил следователь, перебирая на столе какие-то бумаги и не отрывая от них взгляда. — Стало быть, предъявленное вам обвинение в насильственном отделении Алтая от России вы не отрицаете?

— Отрицаю. А слово «насильственно» считаю для себя оскорбительным.

Следователь оторвался от бумаг и посмотрел на Гуркина:

— Хорошо. Допустим, что его нет… этого слова. Что меняется?

— Суть. А это очень важно.

Следователь не придал значения этим словам и пошел дальше: