— И не брат…

— Кто же, стало быть?

— Друг.

— Надо ведь! — недоверчиво покачала головой проводница. — Поди ж ты!

…Он провел ее среди куч кирпича и шлака. У темного окна, через которое просвечивалась газета, Саша приложил палец к губам. Они тихо пробрались к подъезду. В коридоре, где пахло известкой и сыростью, он поставил у ног сумку и, обняв Аллу, ткнулся в ее очки.

— Мне надоели твои шарики, я целую резину, — взмолился он.

— А вдруг кто-то поднимется и включит свет? — зашептала она. Нащупав ногами кирпич, встала на него, чтобы не тянуться.

— Коридор поворачивает направо, не увидят. И потом мы не тратим время на поиски выключателя. И вообще сейчас модно целоваться на виду.

Ее плащ шуршал и обжигал ему руки. Гулкий ночной коридор, казалось, прислушивался и повторял за ним жаркие, нестареющие слова. Оба вздрогнули, когда под ногами свалилась сумка и звякнули бутылки.

— Ни яких умов для кохання, — вздохнул он, удивляясь своей внезапной украинской речи.

Алла выскользнула из его рук, и он поднял сумку. Пробираясь вдоль стены, он поддерживал Аллу под руку. Но она все равно на что-то натыкалась и повисала на нем, ребячливо поджимая ноги. У двери Саша нашарил выключатель, они зажмурились от яркого света.

— Это у нас приемная, — показал Глушко на коридор. — Сейчас я вынесу тебе стул. Ты подождешь, пока они оденутся.

Он нырнул в скрипнувшую дверь и сейчас же, осторожно пятясь, вынес стул.

— Храпят, черти, — сообщил он. — Пришпилю плакат и начну побудку.

Саша чмокнул ее в улыбающиеся губы и ушел на цыпочках.

Он добрался до стола. Обойдя его, достал из-под кровати свернутую трубкой бумагу. На тумбочке, заготовленные с вечера, лежали кнопки. Сняв туфли, подошел к кровати Виталия и приколол к стене бумагу. Потом поставил на стол бутылки и включил свет. Зарубин перестал храпеть. Повернувшись на бок, он высунул из-под одеяла желтую плоскую пятку.

— Подъем! — закричал Глушко.

— А белена — она какая на вкус? — спросил охрипший спросонья Великанов и сразу потянулся к сигаретам.

— При чем здесь белена? Карпухин может проспать собственный час рождения.

— Опять пожар? — поинтересовался Зарубин.