Дарья Петровна суетилась, бегала на кухню без надобности, ждала — вот-вот дети подойдут, а их все не было. Надо бы и винца гостю поставить, да не думала о таком случае, а запасов пока не водится.

С полгода, как не видела она Георгия Александровича, и потому очень заметны перемены в его лице — не к лучшему изменился, сдал, нелегки, видно, его заботки.

— Должны бы скоро подойти, а вот нет, — вздохнула она и уселась на минутку перед гостем на краешек стула.

Глаза только у него прежними остались — темные и живые, во всё вникают. Таким он и был на железной дороге, когда Дарья Петровна там работала. И потом таким остался, когда выше пошел, а она уже не служила там, в район уехала от позора, какой на нее наклепали.

— Да вы не беспокойтесь, — сказал Литвиненко, — в другой раз увидимся, на свадьбу приеду непременно.

— Очень вас просим, Георгий Александрович, дорогим гостем будете!

— Какой там дорогой гость! — отмахнулся он. — Задолжали мы вам, надо расплачиваться за много лет невнимания и… жестокости.

На кухне чайник закипел кстати. Она торопливо поднялась, чтобы заварить ему покрепче — какой начальник не пьет крепкого чаю? А он тоже встал и пошел за ней следом, расхаживал у двери, пальцы за спиной теребил. И — вот человек! — все о том же продолжал. Не такой он, чтобы бередить старую рану, — заботливо это у него выходило, только все равно ей было неловко. Вот и квартиру он ей обеспечил, заставил вернуться из района, и уж как она ему благодарна, а он не унимается, говорит про то, как давным-давно люди ее обидели, напраслину возвели.

— Поздно вы мне обо всем рассказали. Да в обшем-то я сам должен был догадаться, не поверить, что вы заимели ребенка, когда муж воевал на фронте. А я рассудительного из себя корчил, думал — дескать, Дарье Петровне видней. Может, у них с мужем давно дела не ладились, почему же, думал, не зажить ей по-новому? А когда вы уехали в деревню с маленькой Аллой, понял, что ошибся, а до конца вашего шага не оценил. То есть мне и в голову не приходило, что вы ради того, чтобы Аллу считали вашей дочерью, согласились быть оклеветанной, не разоблачили… Поверьте, Дарья Петровна, я всегда думал о вас хорошо, но как же я ошибся, так думая о вас! Ведь вы же редкий человек!

Она украдкой вытирала глаза, когда он не смотрел на нее, и отворачивалась, если слышала его голос поблизости, — Литвиненко останавливался у двери и все ругал себя. Заваривала чай, медлила, чтобы угомонился, избыл свою память. И как он отошел от двери, взяла чайник и стаканы, а он посторонился на проходе, посуду в ее руках увидел, посмотрел на часы и заторопился.