— Нет, — ответила она улыбаясь, — а что?

— В детстве я презирал девчонок за то, что они не могут свистеть.

— Если б я знала тебя, когда ты был в детдоме, ты бы меня научил.

— Ладно, я это просто так.

— А почему ты не хотел, чтобы нас видели ребята?

Вместо ответа он, приглядевшись к ней, озабоченно спросил:

— У тебя есть губная помада?

— Есть.

— Мажься, и покрепче…

— Что, видно? — испугалась она. — Господи, вот медведь-то! Целоваться не умеет…

Алла вынула из сумочки зеркало. Бросив на Сашу укоризненный взгляд, стала подкрашивать губы.

Через калитку они вышли на улицу. Автобус только что отошел. Оба взглянули на большое трехэтажное здание, прикрытое каштанами, и оба увидели забитое досками окно наверху. Алла отвернулась, опустила голову. Он взял ее под руку и повел по тротуару.

— Пойдем пешком.

Недалеко от церкви, где улица становилась тихой и пустынной, у забора бабушка, опершись на палку, что-то бормотала и концами платка вытирала слезы.

Она озиралась по сторонам, желтая, сгорбленная, с трясущейся головой. Глушко дал бы ей на вид сто, если бы хоть раз в жизни видел столетних. Они остановились около нее, и она обрадованно засеменила к ним.

— Что, бабушка? — спросила Алла, и по тому, как старушка отвела платок с одного уха и повернула голову, они догадались — бабуся ничего не слышит.

— Что случилось? — попробовал выведать Глушко своим басом.

— Господи помилуй! — прошамкала старуха и перекрестилась.

Алла беспомощно пожала плечами. Саша прокашлялся и сделал еще одну попытку. Среди почти нечленораздельных звуков они различили несколько слов, и им стало ясно, что бабушка заблудилась.

Глушко попытался узнать у нее фамилию, но бабка только благодарно трясла головой и улыбалась по-старушечьи, не разжимая губ.