– Добрый день, – сказал Верагут.

– Добрый день, – смущенно отозвался сын и принялся перебирать ноты в шкафу.

– Вы музицировали? – доброжелательно спросил отец.

Альбер пожал плечами, словно спрашивая: разве ты не слышал? Он покраснел и спрятал лицо в глубине шкафа.

– Было так замечательно, – с улыбкой продолжал отец. В глубине души он чувствовал, как мешает им его приход, и не без легкого злорадства добавил: – Сыграй, пожалуйста, что-нибудь еще! Что хочешь! Ты сделал большие успехи.

– Ах, мне не хочется, – сердито возразил Альбер.

– Пожалуйста. Прошу тебя.

Госпожа Верагут испытующе посмотрела на мужа.

– Ну же, Альбер, садись! – Она поставила на пюпитр нотную тетрадь. При этом рукав ее задел серебряную корзиночку с розами, стоявшую на рояле, и с десяток бледных лепестков осыпался на полированное черное дерево.

Юноша сел на фортепианный стул и заиграл. Смущенный и рассерженный, он играл, словно выполняя докучливую обязанность, быстро и равнодушно. Минуту-другую отец внимательно слушал, потом погрузился в раздумья, в конце концов вдруг встал и тихонько вышел вон, не дожидаясь, когда Альбер закончит. Уходя, он слышал, как юноша со злостью барабанит по клавишам, а затем резко обрывает игру. «Вы ничего не потеряете с моим отъездом, – думал художник, спускаясь по лестнице. – Господи Боже мой, как же мы далеки друг от друга, а ведь когда-то были чем-то вроде семьи!»

В коридоре ему навстречу выбежал Пьер, сияющий и в большом волнении.

– О-о, папи, – воскликнул он, переводя дух, – как хорошо, что ты здесь! Представляешь, у меня есть мышка, маленькая живая мышка! Смотри, вот она, в руке… видишь глазки? Ее поймала рыжая кошка, играла с нею и ужас как мучила, отпустит ненадолго, даст отбежать и снова ловит. Тогда я быстренько вмешался и выхватил мышку у нее из-под носа! Что нам теперь с нею делать?

Разгоряченный от радости, он смотрел на отца и все же испуганно вздрогнул, когда мышка в его кулачке зашевелилась и громко запищала от страха.

– Давай выпустим ее в саду, – сказал отец, – идем!

Он велел принести зонтик и увел мальчика с собой. С просветлевшего неба падали редкие капли, мокрые гладкие стволы буков блестели чугунной чернотой. Среди разросшихся, туго переплетенных меж собою древесных корней оба остановились. Пьер присел на корточки и стал медленно разжимать кулачок. Лицо у него разрумянилось, светло-серые глаза горели напряженным вниманием. И вдруг, словно уже не в силах терпеть, он резко раскрыл ладошку. Мышка, махонький детеныш, со всех ног кинулась прочь, но чуть поодаль замерла возле толстого корня. Было видно, как ее бочка́ раздуваются от тяжелого дыхания, а блестящие черные глазенки пугливо озираются по сторонам.