Когда она, слегка одурманенная, снова выпрямилась и скользнула праздным взглядом по цветам, по столику и по всей комнате, в ней волной всколыхнулась горестная печаль. Душа ее внезапно насторожилась, она оглядела комнату и стены, и неожиданно ковер и столик с цветами, часы и картины показались ей чужими, посторонними, она увидела, что ковер скатан, картины упакованы и все сложено в повозку, которая повезет все эти вещи, у которых более нет ни родины, ни души, прочь отсюда, на новое, неизвестное, безразличное место. Она увидела Росхальде опустевшим, с закрытыми окнами и дверьми, и ощутила, как от всех клумб в саду веет одиночеством и болью разлуки.

То были всего лишь мгновения. Прихлынули и снова ушли, будто тихий, однако настойчивый зов из тьмы, будто мимолетное, обрывочное виде́ние будущего. И из слепых глубин ощущений до сознания отчетливо дошло вот что: скоро она с Альбером и с больным Пьером утратит родной приют, муж покинет ее, а в душе навсегда останутся потерянное отупение и холод долгих лет без любви. Она будет жить ради детей, но уже не найдет собственной, прекрасной жизни, которую когда-то надеялась обрести с Верагутом и на которую еще до вчерашнего и нынешнего дня втайне по-прежнему уповала. Слишком поздно. Рассудочный вывод заставил ее поежиться.

Но тотчас же ее здоровая натура запротестовала. Ей предстояло беспокойное и смутное время, Пьер хворал, каникулы Альбера подходили к концу. Сейчас нельзя, никак нельзя давать волю слабости, идти на поводу у подспудных голосов. Сперва Пьер должен выздороветь, Альбер – уехать, а Верагут – отправиться в Индию, ну а дальше посмотрим, тогда будет время пожаловаться на судьбу и выплакаться. Сейчас это бессмысленно, недопустимо, ни под каким видом.

Она переставила вазу с таволгой к окну. Прошла в спальню, смочила носовой платок одеколоном и протерла лоб, осмотрела в зеркале строгую гладкую прическу и спокойным шагом направилась на кухню, чтобы собственными руками приготовить что-нибудь для Пьера.

Затем она усадила мальчика в постели и, не обращая внимания на его протестующие жесты, строго и внимательно принялась кормить его с ложки желтком. Закончив, утерла ему рот, поцеловала в лоб, поправила постель и сказала быть паинькой и поспать.

Когда с прогулки вернулся Альбер, она провела его на веранду, где легкий летний ветерок играл в туго натянутых коричнево-белых полосатых маркизах.

– Опять приезжал доктор, – рассказала она. – У Пьера непорядок с нервами, ему требуется полный покой. Мне очень жаль, но играть на рояле в доме пока нельзя. Знаю, для тебя это огромная жертва, мальчик мой. Может быть, в такую прекрасную погоду тебе лучше съездить куда-нибудь на несколько дней, в горы или в Мюнхен? Папа, наверное, возражать не станет.