Марина выглядела оживленной. Наверное, в предвкушении «диннера». Ее темные настырные глаза хмельно поблескивали.

— Гроссмейстер, — сказала она, — вы, конечно, много зарабатываете? Я читала, что Фишер получил миллион, когда стал чемпионом мира.

— Больше, Мариночка, но я, к сожалению, не Фишер, — отшутился Кнып.

— О, не хитрите, гроссмейстер! Ну, ладно, чужие деньги считать неприлично. А что вы все молчите? — с неприязнью обратилась она к Ветлугину. — Скажите что-нибудь.

— Пожалуйста. Откуда это? Мело, мело по всей земле во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела. — Ветлугин показал рукой на свечу. — Гроссмейстер, продолжайте.

Кнып поднял глаза к потолку:

— На озаренный потолок ложились тени, скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья.

— О, не слабо́! Это кто?

— Пастернак, — сказал Ветлугин.

— Я его мало знаю. Я люблю Есенина, — призналась Марина.

— Вы, видно, из Рязани? — спросил он.

— С чегой-то? — Она даже обиделась. — Я из Ростова.

— Учились, наверное, в педагогическом институте?

— Допустим, — насторожилась она. — А вам-то что? Хотите допрашивать?

— Зачем же? Естественный интерес. Вроде бы соотечественница.

— Ошибаешься, Виктор. Она давно космополитка, — с удовольствием вставил Кнып.

— А это еще что такое? — не поняла Марина.

— Это не обидно, Мариночка, — обворожительно улыбнулся тот, многозначительно посмотрев на Ветлугина. — Это означает всего лишь — гражданка мира.