— Ну, Роберт… — начала было миссис Сондерс, но ректор перебил ее.

— Сесили! — сказал он, подымая ее голову. Но она отвернулась и спрятала лицо у него на груди.

— Роберт! — сказала миссис Сондерс.

Ректор ровным, серым голосом сказал:

— Сесили, мы все обсудили… сообща… и мы думаем… твои родители…

Она встрепенулась, вся на виду, в этом бессмысленном халатике.

— Папочка! — крикнула она, в испуге глядя на отца.

Он опустил глаза, медленно крутя в руках сигару. Ректор продолжал:

— Мы думаем, что ты только… что тебе… Говорят, что Дональд скоро умрет, Сесили, — докончил он.

Гибкая, как тростинка, она откинулась назад в его руках, вглядываясь в его лицо испуганно, пристально.

— Ах, дядя Джо! Неужели и вы меня предали? — в отчаянии крикнула она.

9

9

Всю неделю Джордж Фарр ходил совершенно пьяный. Его приятель, приказчик из кафе, думал, что тот сойдет с ума. Джордж стал местной достопримечательностью, знаменитостью: даже городские пьяницы уважали его, звали по имени и клялись ему в неизменной верности.

В промежутках между взрывами пьяного буйства, пьяной тоски или веселья его охватывало страшное отчаяние, и он метался в блаженной муке, словно зверь в клетке, в медленной смертельной пытке: неуемная, тупая боль. Но, как правило, он ухитрялся всегда быть пьяным. Узкое ее тело, нагое, нежно расступается… «Выпьем, что ли… Я вас убью, не смейте к ней приставать!.. Девочка моя, единственная… Тонкое тело… Давай выпьем… О господи, господи, господи… нежно расступается… для другого… Ну, выпьем. Какого черта! Плевать мне. О господи, господи, господи…»

И хотя «порядочные» люди с ним на улице не разговаривали, но он как бы находился под защитой случайных знакомых и друзей, белых и черных, как это водится в маленьких городках, особенно среди «низшего» сословия.

Он сидел, глядя остекленелыми глазами на покрытый клеенкой стол, среди запахов жареного, в шуме и гаме.

«Кле-э-вер цве-э-те-о-от… а-ах, кле-э-ве-эр цве-э-те-от», — пел кто-то страшным, гнусавым голосом, и мелодия равномерно прерывалась тикающим, монотонным звуком, похожим на часовой завод бомбы, примерно так: «Кле-э(тик) — ве-эр(тик)„. цве-э-(тик) — те-о-от(тик)».

Рядом с ним сидели два его новых дружка, ссорились, плевались, пожимали руки и плакали под бесконечный треск сломанной граммофонной пластинки.

«Кле-э-вер цве-э-те-о-от», — повторял приторно-сладкий, страстный голос.