— Эмми, — сказала она. Но та не подняла головы, ничего не ответила. Она ласково взяла девушку за плечо. — Ты бы вышла за него замуж, Эмми?

Эмми выпрямилась, вспыхнула, стиснув в руках тарелку и нож.

— Я? Чтоб я за него вышла? Подобрать чужие объедки? — («Дональд, Дональд…») — И главное — чьи? Ее! А она за всеми мальчишками в городе бегала, расфуфыренная, в шелковых платьях!

Миссис Пауэрс пошла к двери, и Эмми принялась свирепо счищать еду с тарелок. Тарелка перед ней помутнела, она мигнула, и что-то капнуло ей на руку.

— Нет, не видать ей, как я плачу! — с сердцем шепнула она и еще ниже наклонила голову, выжидая, что миссис Пауэрс опять спросит ее. («Дональд, Дональд…»)

С детства приходить весной в школу в грубом платье, в толстых башмаках, а у других девочек шелка, мягкие туфельки. Быть такой некрасивой, когда другие девочки такие хорошенькие…

Идти домой, где ждет работа, а другие девочки разъезжают в машинах или едят мороженое, болтают с мальчиками, танцуют с ними, а на нее мальчики и внимания не обращают; и вдруг он тут, идет рядом с ней, такой быстрый, спокойный, так неожиданно — и уже ей все равно, шелка на ней или нет.

А когда они вдвоем плавали, или рыбачили, или бродили по лесу, она и вовсе забывала, что она некрасивая. Потому что он-то был красивый, весь смуглый, быстрый, спокойный… От него и она становилась красивой…

И когда он сказал: «Иди ко мне, Эмми», — она пошла к нему, и под ней — мокрая трава, вся в росе, а над ней — его лицо, и все небо — короной над ним, и месяц струится по ним, как вода, только не мокрая, только ее не чувствуешь…

«Выйти за него замуж? Да, да!» Пусть он больной — она его вылечит. Пусть этот Дональд позабыл ее — она-то его не забыла: она все помнит за двоих «Да! Да!» — беззвучно крикнула она, складывая тарелки, ожидая, что миссис Пауэрс еще раз спросит ее. Покрасневшие руки работали вслепую, слезы так и капали на пальцы. «Да! Да!» Она старалась думать так громко, чтобы та услыхала ее мысли.

— Нет, не видать ей, что я плачу, — шепнула она, а миссис Пауэрс стояла в дверях и все так же молча смотрела на ее согнутую спину.

Эмми медленно собрала посуду — дальше ждать было нечего. Отвернувшись, она медленно понесла посуду в буфетную, выжидая, чтобы миссис Пауэрс снова заговорила. Но та ничего не сказала, и Эмми вышла из столовой, из гордости пряча слезы от чужой женщины.

11

11

В кабинете было темно, но, проходя мимо, миссис Пауэрс видела голову старика, смутным силуэтом на фоне сгустившейся за окном тьмы. Медленно она вышла на веранду. И прислонившись в темноте к колонне, за пучком света, падавшим из дверей, высокая, спокойная, она слушала приглушенный шорох ночных существ, медленный говор прохожих, невидимо проходивших по невидимой улице, смотрела, как быстро проносятся двойные зрачки автомобилей, похожие на беспокойных светляков. Одна из машин, притормозив, остановилась на углу, и через минуту темная фигурка торопливо, но настороженно пробежала по светлеющему гравию дорожки. Вдруг она остановилась на полпути, тихонько взвизгнула и снова побежала к ступенькам веранды и остановилась — миссис Пауэрс вышла из-за колонны.