Когда пластинка кончилась, они пробрались в грязный закоулок за еще более грязной кухней — там Джордж Фарр поил их своим виски. Вернувшись, они снова поставили ту же пластинку и долго жали друг другу руки под пьяные слезы, откровенно текущие по их немытым щекам. «Кле-э-ве-эр цве-э-те-о-от…»
Нет, право, настоящий порок — штука скучная, пристойная: ничто на свете не требует столько физических и моральных сил, как хождение по так называемой «дурной дорожке». Быть «добродетельным» куда проще и легче.
«Кле-э-ве-эр цве-э-те-о-от…»
…Через некоторое время он сообразил, что его кто-то дергает. С трудом сосредоточив взгляд, он увидел хозяина в фартуке, которым он, наверно, месяца три подряд вытирал посуду.
— Кк-кого чч-черр-та нн-над-до? — воинственно пролепетал он пьяным голосом, и тот наконец втолковал ему, что его требуют к телефону в соседней лавчонке. Он встал, пытаясь собраться с силами.
«Кле-э-ве-эр цве-э-э…»
Через много веков он наконец добрался до телефонной трубки, стараясь держаться на ногах, равнодушно глядя, как светлый шар над прилавком медленно описывает концентрические круги.
— Джордж? — В неузнаваемом голосе, назвавшем его по имени, звучал такой страх, что он сразу, как от удара, стал трезветь. — Джордж?
— Я Джордж… Алло, алло…
— Джордж, это Сесили, Сесили…
Опьянение схлынуло, как отлив на море. Он почувствовал, как сердце остановилось и вдруг заколотилось, оглушая, ослепляя его потоком собственной крови.
— Джордж… ты меня слышишь?
(«Ах, Джордж, зачем ты напился!») («Ох, Сесили, Сесили!»)
— Да! Да! — сжимая трубку, как будто это могло ее удержать. — Да, Сесили! Сесили! Сесйли? Это я, Джордж…
— Приходи ко мне сейчас же. Немедленно!
— Да! Да! Сейчас?
— Приходи, Джордж, милый. Скорее, скорее!
— Да! — закричал он опять. — Алло! — Но трубка молчала. Он подождал — молчание. Сердце колотилось, колотилось жарко, быстро: он чувствовал горячую горечь крови во рту, в горле. («Сесили, ох, Сесили…»)
Он пробежал в глубь лавки. Под удивленным взглядом пожилого приказчика, выполнявшего заказ, Джордж Фарр разорвал рубашку на груди и в лихорадочной спешке подставил голову под холодный кран. («Сесили, ох, Сесили!»)