— Он говорит, тебе сорок лет, — сказал Гоуэн.

— Нет, поменьше, — ответил тот.

— Сколько же? Тридцать?

— Не знаю. Только меньше, чем он говорит. Старик, сидя на стуле, грелся под солнцем.

— Это папа, — сказал босоногий.

Голубые тени кедров касались ног старика, покрывая их почти до колен. Рука его поднялась, задвигалась по коленям и, погрузясь до запястья в тень, замерла. Потом он поднялся, взял стул и, постукивая перед собой тростью, двинулся торопливой, шаркающей походкой прямо на них, так что им пришлось быстро отойти в сторону. Старик вынес стул на солнечное место и снова сел, сложив руки на верхушке трости.

— Это папа, — сказал босоногий. — Он и слепой, и глухой. Будь я пес, не хотел бы не видеть и даже не чувствовать, что ем.

На доске меж двумя столбами стояли оцинкованное ведро, жестяной тазик и треснутая посудина с куском желтого мыла.

— К черту воду, — сказал Гоуэн. — Как насчет выпивки?

— Вам, пожалуй, больше не стоит. Будь я пес, вы налетели машиной прямо на то дерево.

— Ладно, хватит. У тебя нигде не припрятано?

— В сарае должно быть чуток. Только тише, а то он услышит, найдет и выплеснет.

Босоногий подошел к двери и заглянул в коридор. Потом они спустились и пошли к сараю через огород, уже заросший побегами кедра и дуба. Босоногий дважды оглядывался через плечо. На второй раз сказал:

— Там ваша жена, ей что-то нужно. Темпл стояла в дверях кухни.

— Гоуэн, — позвала она.

— Махните ей рукой, что ли, — сказал босоногий. — Пусть замолчит, а то Лупоглазый нас услышит.

Гоуэн помахал ей рукой. Они вошли в сарай. У входа стояла грубо сколоченная лестница.

— Вам лучше подождать, пока я влезу, — сказал босоногий. — Она подгнила, обоих может не выдержать.

— Что же не починишь? Ведь каждый день лазишь по ней.

— Пока что она служит неплохо, — ответил босоногий.