К женщине обратился окружной прокурор.

— Миссис Гудвин, — спросил он, — когда вы вступили в брак с мистером Гудвином?

— Протестую! — вскочил Хорес.

— Может обвинение доказать, что этот вопрос относится к делу? — спросил судья.

— Я снимаю его, ваша честь, — сказал прокурор, бросив взгляд на присяжных.

Когда объявили, что заседание суда переносится на следующий день, Гудвин с горечью сказал:

— Вы говорили, что когда-нибудь убьете меня, но я не думал, что это всерьез. Не думал, что вы…

— Оставьте, — сказал Хорес. — Неужели не видите, что ваше дело выиграно? Что обвинение вынуждено прибегнуть к попытке опорочить вашего свидетеля?

Но когда они вышли из тюрьмы, он заметил, что женщина по-прежнему смотрит на него с каким-то глубоко скрытым дурным предчувствием.

— Поверьте, вам совершенно незачем тревожиться. Возможно, вы знаете лучше меня, как гнать виски или заниматься любовью, но в уголовном процессе я разбираюсь лучше вашего, имейте это в виду.

— Вы не думаете, что я совершила ошибку?

— Уверен, что нет. Разве не видите, что ваши показания разрушают их доводы? Лучшее, на что они могут надеяться, — это разногласия среди присяжных. И шансов на это меньше, чем один на пятьдесят. Уверяю вас, завтра он выйдет из тюрьмы свободным человеком.

— Тогда, видно, пора уже подумать о расплате с вами.

— Да, — сказал Хорес. — Хорошо. Я зайду сегодня вечером.

— Сегодня вечером?

— Да. Завтра прокурор может снова вызвать вас на свидетельское место. На всякий случай надо подготовиться.

В восемь часов Хорес вошел во двор помешанной. В умопомрачительных глубинах дома горела лампа, напоминая застрявшего в шиповнике светлячка, однако женщина на зов не вышла. Хорес подошел к двери и постучал. Пронзительный голос что-то выкрикнул; Хорес выждал с минуту. И уже собрался постучать еще раз, как вновь послышался этот голос, пронзительный, дикий и слабый, будто камышовая свирель, звучащая из-под заноса снежной лавины. Продираясь сквозь буйную, по пояс, траву, Хорес пошел вокруг. Дверь в кухню была открыта. Внутри тускло горела лампа с закопченным стеклом, заполняя комнату — хаос неясных теней, пропахших грязным телом старой женщины, — не светом, а полумраком. В большой неподвижной круглой голове над рваной, заправленной в комбинезон фуфайкой поблескивали глазные белки. Позади негра помешанная шарила в шкафу, отбрасывая предплечьем назад свои длинные волосы.

— Ваша сучка пошла в тюрьму, — сказала она. — Ступайте за ней.

— В тюрьму? — переспросил Хорес.

— Я же сказала. Туда, где живут хорошие люди. Мужей надо держать в тюрьме, чтобы не мешали.