— Добрый вечер, сын мой, — сказал священник.

— Добрый вечер, отец, — ответил солдат.

— Скажи, можно одолжить у тебя штык?

— Одолжить что? — переспросил солдат.

— Штык, — сказал священник, протягивая руку.

— Не могу, — сказал солдат. — Я на службе — на посту. Если капрал… может явиться даже дежурный офицер…

— Скажешь, что я взял его.

— Взяли?

— Потребовал, — сказал священник, не опуская руки. — Hy?

Потом его рука неторопливо извлекла штык из ножен.

— Скажешь, что взял его я, — уже поворачиваясь, сказал священник. Доброй ночи.

Может, солдат даже ответил, может, в пустом, тихом проходе даже раздалось последнее затихающее эхо последнего теплого человеческого голоса, прозвучавшего в теплом человеческом протесте, или удивлении, или в простом нерассуждающем оправдании некоего есть просто потому, что оно есть, и все; мелькнула мысль: То было копье, значит, следовало взять и винтовку, и все; он подумал: В левую сторону, а я правша, подумал: Но ведь Он не был одет в солдатский мундир и рубашку из магазина Лувр, и, значит, я могу сделать это, — расстегнул мундир, сбросил его, потом расстегнул рубашку и ощутил телом холодное острие, а потом холодный резкий шорох входящего в тело лезвия и тонко вскрикнул, словно в изумлении, что все свершилось так быстро, однако, глянув вниз, увидел, что скрылся лишь самый кончик, и спокойно произнес вслух: «Что дальше?» Но ведь и Он не стоял, мелькнула мысль. Он был прибит гвоздями, и Он простит меня, — и священник бросился вниз и вбок, держа штык так, чтобы рукоять уперлась в кирпичи, повернулся так, что щека коснулась еще теплых кирпичей, и начал издавать тонкий, мелодичный крик неудачи и отчаяния, потом рука, державшая штык, коснулась тела, и крик оборвался — изо рта вдруг мелодично забулькала теплая густая струя.