В дверь позвонили. Шарли вышла из кладовой, где пыталась урезонить раскапризничавшуюся госпожу Бойлершу. Женевьева побежала открывать.

На пороге стоял мужчина, руки в карманах пальто, воротник поднят. Он (как они вскоре заметили) прочищал горло каждые двадцать две секунды и шмыгал носом остальные тридцать восемь. Гость поздоровался.

– Шарль Монтешаль. Я по объявлению.

Шарли улыбнулась незнакомцу, он не улыбнулся в ответ.

– Шарлотта Верделен. Хорошее начало весны, не правда ли? Немного прохладно, но…

– Какие у вас тут деревья?

Такого вопроса они не ожидали.

– Э-э… Сосны…

– Клены, липа, грабы и…

– Беда. А комнаты, которые вы сдаете, выходят на море?

– Д… да.

Мужчина вздохнул с некоторым облегчением.

Но вдруг его глаза остекленели от ужаса. Он прижал к носу платок. В воздухе запахло ментолом и эвкалиптом.

– Это… эта живность! – произнес он умирающим голосом. – Уберите ее. Скорее.

– Что… какая живность, месье Монтешель? – спросила Гортензия.

– Монтешаль. Это… эта.

Бедняга раскашлялся, расчихался, судорожно ловил ртом воздух. Он указал пальцем на Ингрид, которая спокойно вылизывалась у камина. Потом, круто развернувшись, пулей вылетел в прихожую и распахнул дверь настежь. Глубоко вдохнул, как утопающий.

– Аллергия на все, – пробормотал он. – На пыль. На пыльцу. На злаки, папоротники, хвою. Клещей. Шерсть животных. Лактозу. Суль фиты. Киви. Орехи. Арахис…

– Сущий ад, – посочувствовала Женевьева.

– Вам надо лечиться, месье Машиналь, – посоветовала Гортензия.