А в нескольких метрах от них, при поддержке Беттины и Беотэги, Дениза пыталась уговорить свою мать разрешить им, пожалуйста-очень-тебя-прошу-умоляю, уехать на каникулы втроем.

– Мы будем не одни! – повторяла она в четырнадцатый раз за одиннадцать минут. – С нами будет кузина Вирсавия! В своем доме! И ей тридцать лет!

– В доме?

– Кузина!

Мадам Коменчини тихо вздохнула. (Три девочки поняли, что плотина прорвана.) Наконец-то.

Беттина поспешила ковать железо, пока горячо:

– Моя старшая сестра сразу сказала «нет», как и вы, мадам Коменчини. Она передумала, когда узнала, что с нами будет кузина Вирсавия.

Это была чистая правда. Шарли никогда бы не отпустила ее в незнакомый дом на природе, если бы мадам Пермулле, мама Беотэги, не заверила ее, что с ними будет кто-то из старших.

– И это всего в пятидесяти километрах, – добавила Дениза. – Меньше часа на поезде, если мы вздумаем вернуться. Или если ты захочешь нас навестить.

Обе гипотезы были, разумеется, из области фантастики, но в чем-то доказывали их добрую волю. Исчерпав свои доводы, мадам Коменчини закурила сигариллу. Уже неделю эти три стервочки ее доставали… Она дала себе еще пятнадцать секунд. Из принципа.

Тут из группы родителей вынырнула мать Беотэги и кинулась к ней.

Мадам Пермулле: антрацитовый костюм в тонкую полоску, галстук, коротко стриженные волосы. Мадам Коменчини: плиссированная юбка клеш в красных маках, крупный жемчуг, алый тюрбан.

– Моя дорогая!

Мать Денизы почувствовала, как растекается лужицей все, что осталось от ее энергии. Для схватки с мадам Пермулле у нее не было сил. Она поспешно пробормотала дочери:

– Ну хорррошо. Отпррравляйтесь, если так пррриспичило.

Дениза, Беотэги и Беттина запрыгали и восторженно завизжали: так, наверно, праздновал Цезарь последнюю победу над галлами. Их прервал голос из динамика.

– «Король и маркиза»! – объявил он.

– Номер Энид и Гулливера!

Они расселись на железных стульях. Бог весть по какой случайности – но была ли это случайность? – мадам Буэн оказалась рядом с Шарли. Все ждали. Наконец занавес открылся, и появились две пышные ром-бабы с кремом, из-под которых торчали остроносые туфли: Энид и Гулливер в жабо, кружевах и напудренных париках. Под пальцами мадам Аустерлиц, учительницы музыки, клавесин отбил легкую дробь. Одна ром-баба раздулась (это она поднималась) и запела:

– Они в самом деле… – пробормотала мадам Буэн.