— Нет, Марти, нет. Ах, если бы он ушел туда. Он тогда был бы… был бы…

Слезы душили ее, и она отвернулась. Увидев на окне книжку, Грейс взяла ее.

— Это, Марти, псалтырь. Он не был таким уж религиозным, но был чист сердцем и благороден душой. Давай почитаем псалтырь вместе.

— Да, конечно, я буду очень рада.

Грейс открыла тоненькую коричневую книжку, которую бедняга Джайлс держал главным образом затем, чтобы править о ее кожаный переплет перочинный нож. Грейс начала читать глубоким, выразительным голосом, необычным для женского чтения в таких обстоятельствах.

— Я хочу помолиться теперь за упокой его души, — сказала Марти, когда они кончили читать.

— И я бы тоже хотела, да ведь это нельзя.

— Почему? Ведь никто не узнает.

Довод был неопровержимый, тем более что Грейс мучила совесть за то небрежение, с каким она относилась к живому Уинтерборну; тихие, нежные голоса двух женщин слились и наполнили маленькую узкую комнатку молитвенным бормотанием, которое вполне мог бы одобрить кальвинист. Только они кончили, как снаружи послышались шаги и голоса; Грейс узнала голос отца.

Она встала и вышла из дому; было еще совсем темно, только полуоткрытая дверь бросала немного света. В этой полосе света стоял Мелбери со своей женой.

— Я не упрекаю тебя, Грейс, ни в чем, — сказал он незнакомым голосом, от которого на Грейс повеяло отчуждением. — То, что ты сделала, уйдя к нему, и то, что падет теперь на тебя и на нас, не оплачешь никакими слезами, не искупишь никакой ценой. Возможно, я сам толкнул тебя на это. Но мне очень больно, очень горько, и я потрясен! Мне нечего больше тебе сказать, Грейс.

Не отвечая, Грейс повернулась и исчезла в хижине.

— Марти, — сказала она, — я не могу смотреть в глаза отцу до тех пор, пока он не узнает правды. Поди и расскажи ему то, что ты сказала мне… то, что ты видела своими глазами… что он оставил здесь меня одну, а сам ушел.

Грейс села на стул, закрыв ладонями лицо; Марти ушла и через несколько минут вернулась. Тогда Грейс поднялась со стула и, выйдя к отцу, спросила его, говорил ли он с Марти.

— Да, — ответил Мелбери.

— Теперь ты знаешь все, как было на самом деле. Пусть мой муж думает самое худшее, но не ты.

— Да, теперь я все знаю. Ты поступила необдуманно, очертя голову, но в этом и вся твоя провинность. Прости меня, Грейс, что я заподозрил тебя в худшем. Я должен был больше доверять тебе. И я надеюсь, ты сейчас же вернешься со мной под кров, который прежде был для тебя родным.

— Нет. Я останусь с ним. И не беспокойся обо мне больше.

Воспоминание о тех удивительных, трогательных и нежных отношениях, совсем недавно связывающих Грейс и Уинтерборна и родившихся в значительной степени при помощи самого Мелбери, увлеченного исполнением заветного плана, это воспоминание не могло не смягчить его вполне естественного негодования, вызванного поведением Грейс в последние дни.