— Тому ничего не надо, абы на руках догоры ногами ходить, — продолжал Кондрат. — Хвизкультурник. Откуда тая блажь? — Подсел к Сережке ближе и снова за свое: — Скоки я держу охоту? Почитай, годов тридцать. Какие фокусники перебывали за той период у этих вот самых руках! — разжал он ладони. — Сгадую, черный белохвостый был. У-у, что за умник! — Кондрат даже зажмурился и головой, которая почти вся утопала в ветхом картузишке, умиленно покачал. — Куда токи ни заносил! Пущу, а он, шельмец, все одно дорогу домой найдет. И на Путиловке пускал. И на Ветке. Взовьется, оглядится. Тут голубятники со всех сторон своих подтрухивают, чтоб, значит, замануть. А он, звиняй на слове, нужду свою справит и прямым направлением на родное подворье. Разов двадцать выкуп брал. Что токи ему не делали: и маховики выдергивали, и в резку пускали, и паровали. А лишь крылья отрастут — о уже шукай у Кондрата. С Бальфуровки прилетел, с Боссэ... А по месту и казать нечега. Схочется выпить — зараз его в пазуху и на продаж. Поки тую бутылку разопьем, глядь, уже дома — сидит, нитки распутывает. Стало быть, с крыши на крышу... А то было как-то — пеши добрался. И такая с ним стихия приключилась.

Последнее время Кондрат охотился на Сережкину красно-рябую голубку, эту самую, что сейчас стоит в голубой выси.

Поймать ее не смог. Теперь иначе думает заполучить ее. Потому и затеял этот разговор. Издалека повел:

— Да, повидал, повидал я на своем веку справжних красавцев, а краснобокий, скажу тебе, всех превзошел. По нынешним временам — редкостный голубь. Спаровать бы его с твоей красно-рябой...

— Не продам я ее.

— А и не надо! — оживился Кондрат. — Моего возьми... — Уловив недоумение в глазах Сережки, быстро добавил: — А молодь — на двоих.

— Это еще если спаруются.

— Никуды не денутся. Перво-наперво — в корзину их. Недельку подержать вместе... Ох и молодь из-под той пары выйдет!

— Белого жаль, — сказал Сережка. — Вон как рядышком держится. Все время рядышком: и на земле, и в небе.

Ему было не по себе. Согласиться с Кондратом, разлучить белого с голубкой представлялось ему предательством по отношению к своим любимцам, ничем не оправданным вероломством. На это Сережка не мог пойти.

В свои пятнадцать лет Сергей имел определенные суждения о хорошем и плохом, о подлости и порядочности. Он вытянулся, внешне огрубел, выглядел нескладным, длинноруким. Некогда светлая челка превратилась в русый вьющийся, как у всех Пыжовых, чуб. В чертах его лица преобладали мягкие материнские линии. Но крутой изгиб бровей и чуткие крылья носа выдавали в нем пыжовскую породу.