— Не догадываетесь, почему так произошло?

— А вам это тоже бросилось в глаза? Мне думается, объяснить такую путаницу в мыслях великого человека нетрудно. Граф Толстой несколько переоценил свои силы и возможности. Смертному, пусть у него даже семь пядей во лбу, не дано постичь всю мудрость и глубину учения Христа. Ему надо было сказать «верую», как говорят все православные. А он усомнился в божеских истинах, попытался ревизовать их и стал жертвой своей гордыни.

— Нет, — возразила Фрося, — все обстоит гораздо проще. Беда его в том, что вступил в полемику с непоследовательным, противоречивым сочинением — евангелием. Одна непоследовательность вызвала другую.

— С вами так же трудно спорить, как и с упрямым графом, — полушутя-полусерьезно проговорил отец Феодосий.

— Ну, не говорите. Со Львом Николаевичем вам, пожалуй, легче было. Доводы не подействовали, устрашение не помогло — отлучили от церкви, предали анафеме. Куда уж проще! И после этого вы еще говорите о просветительстве, о своем гуманизме?! Со всех амвонов на Руси поносили имя того, кто создал «Войну и мир», «Анну Каренину», «Воскресение», «Крейцерову сонату»!.. — Фрося задохнулась от возмущения, на мгновение умолкла, повелительным жестом остановила пытающегося что-то сказать отца Феодосия. — Да, и «Крейцерову сонату», — продолжала взволнованно. — Пусть он и ошибался кое в чем, но он думал, сомневался, искал. «Смущал» народ своей «ересью». Вот этого вы не могли простить ему.

В дом вошла бабка Пастерначка и помешала дальнейшему разговору.

— Вот уж гость дорогой, — обрадовалась она, засуетилась. — Присаживайтесь, отец Феодосий, — подвинула к нему стул. — Что ж ты, — повернулась к Фросе, — не приглашаешь человека? Сама сидишь...

— Нет-нет, я пойду, Иллиодоровна. И так уже замешкался.

Фрося поднялась, молча пошла в свою горницу, захватив с собой книгу. Бабка Пастерначка проводила ее подозрительным взглядом, повернулась к отцу Феодосию.

— Мы тут немного поговорили, — сказал он.

То, что разговор был и что носил он далеко не мирный характер, бабка Пастерначка определила без особого труда. Человек и менее наблюдательный, чем эта дотошная старуха, смог бы заметить холодные глаза девушки и несколько растерянный вид отца Феодосия.

— Небось снова нагрубила, — заговорила она, нисколько не сомневаясь в своей догадке. — Вы уж, отец Феодосий, поостерегитесь. Скаженная кровь в ней — пыжовская. Не девица — исчадие ада.

— Как ни трудно, а веру надо защищать, Иллиодоровна, — отозвался отец Феодосий. — Кому же, как не нам, нести в люди слово божье, направлять заблудших на путь истины.