В глазах Степаниды — осуждение.

— Аль пристрастился уже?

— Кто ж ее не пьет? — усмехнулся Петро. — Разве только тот, у кого не за что да кому не подносят. — Выставил бутылку самогона, осуждающе глянул на жену. — Парень небось торопится, чтоб не отстать от своих, а ты с нравоучениями суешься.

Григорий зло усмехнулся, выпил.

— Баста! Наотступался! — Повернулся к Петру: — Не угадал. Торопиться-то больше некуда. Догонять мне их не с руки.

У Петра даже дух захватило.

— А как вернутся? — еле вымолвил.

— То им уже все, — сказал Григорий. — Гроб с покрышкой. Против танка с трехлинейкой не повоюешь. Вон куда доперли. Месяц-два и — капец войне. Блицкриг.

— Так-так, — закивал Петро. А в глазах — беспокойство, тревога. — Каков же он, нынешний немец?

— Немец как немец, — ответил Григорий. — Комиссаров не терпят. Партийцев. Еще евреев. Спуску им не дают. Остальных не трогают.

— Вот видишь, Петя, — вмешалась Степанида. — Ежели и Гриня не забоялся остаться, чего ж нам тревожиться.

В свое время Степанида окрестила Гришку пригульным вылупком. А теперь братцем кличет. Видит в нем что-то от своей натуры.

— Как же вы жили там, в Сибири? — не терпелось Степаниде.

Петро разлил по стаканам оставшийся самогон.

— Ко времени посуду наполнил, — сказал Григорий. — Помянем Михайлу.

— Помер? — сплеснула руками Степанида. — Давно? От чего помер?

— Кокнули, — проронил Григорий. — Еще туда ехали.

— Как же это? За что?

— Нас везли в товарных вагонах, — начал рассказывать Григорий. — За Урал уже перевалили. Не спал я, когда он с жинкой шептался. «Мне, — говорит, все равно терять нечего. Тимошку порешу, а там будь, что будет». Отговаривала его Анна. Просила остаться. Не послушал. Бежал. Может, ушел бы, так пуля догнала. — Гришке снова судорогой свело угол рта. — Немного не добежал до леса.

— Царствие небесное, — перекрестилась Степанида, не очень близко к сердцу приняв весть о смерти брата. Запомнила, как Михайло обошел ее и Петра с батиным наследством, как палил по ним из ружья. Скорее для вида сказала: — Горе-то какое. Значит, овдовела Анна. — И полюбопытствовала: — Ну, а ты как?