«Вторые сутки, родимец ты мой. Вторые сутки мается, — отвечала Антонида. — Ото как попала под бомбу, так и началось».

«Под бомбу?» — не понял Дмитрий Саввич.

«Ну как налет был, третьего дня. Бежала она к погребу, а в огороде бомба упала... Не доходила. Мы ж эвакуироваться собирались».

«Ранило?» — обеспокоился Дмитрий Саввич.

«Целенькая, целенькая, — поспешила заверить его Антонида. — Бог миловал. Ни царапинки нет. Кинуло ее, бедную, тем взрывом... А хлопочет над ней хозяйка наша, Лидоровна. Роды ей не впервой принимать. Почитай, все наши бабы сквозь ее руки прошли, когда больницы-то не было. И у меня принимала. Да вот с Фросенькой чтой-то не так. Ой, не так. Как бы эта бомба не навредила».

Дмитрий Саввич немного успокоился — все же знающий человек находится у постели роженицы, а опытные повитухи, как правило, неплохие акушерки. Небось старая Русь только им и обязана, что не оскудела людьми.

Он вошел в горницу вслед за Антонидой и остолбенел. Две старухи давили живот роженицы свернутой простыней. Фрося была без сознания. Мертвенная бледность залила ее осунувшееся, измученное лицо с глубоко ввалившимися закрытыми глазами.

«Что вы делаете?! — ужаснулся Дмитрий Саввич. Кинулся к ним. — Вон! Вон отсюда!»

«Убили! — заголосила Антонида, припав к холодной, безжизненной руке дочери. — Убили голубку мою!»

« «Раскудахтались, — отступая, проворчала бабка Пастерначка. — Ничего с ней не станется».

Следом поспешила ее помощница, стороной обходя разгневанного доктора. А Дмитрий Саввич отослал Антониду за Гуровной, озабоченно склонился над Фросей, большими пальцами приподнял веки, заглянул в глаза. Потом переложил руку на ее запястье, уловил еле прощупывающийся пульс.

Состояние роженицы было очень тяжелым. Требовалось немедленное вмешательство: взбодрить сердце инъекцией или хотя бы дать понюхать нашатырный спирт. Но Дмитрий Саввич и этого не имел возможности сделать. Ничем не мог помочь Фросе.

Беспомощность обострила его чувства, заставила изворачиваться ум. И решение пришло. Он ударил Фросю по щеке ладонью — еще не в полную силу, невольно щадя ее строгую, скорбную красоту. Но тут же озлился на себя, понимая, что так ничего не достигнет. Более жестокие пощечины привели Фросю в чувство. Она застонала, открыла глаза.

«Вот, вот. Умница. Давно бы так, — возбужденно говорил Дмитрий Саввич, смоченным полотенцем вытирая лицо роженицы, грудь. — Ты что же это выкомариваешь?.. Ну-ка, ну-ка, глубже дыши. Еще глубже!» — повысил он голос, стараясь подчинить ее своей воле.

Пришла Гуровна и тут же поспешила в больницу за шприцем, лекарствами, инструментарием, потому что о транспортировке Фроси не могло быть и речи.