Матющенко помолчал, посмотрел на часы. Никакие обстоятельства не должны задержать Анатолия. Время у него еще есть в запасе.

Семен снова выскользнул за дверь. Ночь полнилась шорохами, невнятными, приглушенными звуками. В отдалении послышались осторожные шаги. А когда во мраке вырисовалась фигура идущего, Семен узнал Анатолия.

— Ну, що ж, — кивнув вновь прибывшему, проговорил Матющенко, — будемо починати...

В эту ночь уходила из Крутого Яра Глафира. Уводила детей, как уводит птенцов степная птица, почуявшая опасность.

Евдоким с первого дня на войне. Расставаясь, они обо всем дотолковались. Договорились даже о том, как жить Глафире, если скосит солдата пуля. А вот что придет война к родному порогу — не думали, не гадали. Теперь Глафире самой пришлось принимать решение.

Нет, она не могла здесь оставаться. Встретила на улице бывшего своего мужа и поняла — надо бежать. Зверем посмотрел на нее Емелька. В случае чего, от кого ждать помощи, поддержки? К родственникам на дальний хутор отправилась, прихватив детишек.

Пятеро их у Глафиры — мал-мала меньше. Пятый — Димка, секретарский сынок. Димку Игнат Шеховцов передал Глафире, когда Громовых арестовали, пообещав со временем забрать.

Верно, приходила Дарья за дитем. А что ж его, бедного, мытарить, от компании отрывать? Как родной рос среди Глафириных детишек. Мамкой называет. Своих-то не помнит.

«Мне не в тягость, — возразила она. — Одним меньше, одним больше — какой счет?»

Дарья было заупрямилась, мол, им на старости тоже не помешает. Только не отдала Глафира Димку. Теперь несет его на руках. Какой с него ходок в четыре годика? А все ж что-то неладное чувствует своим крохотным сердечком. Обхватил ее шею, притих. Остальные сзади поспешают — испуганно таращат глаза в темноту, спотыкаются. Николка последним идет. Самый старшенький среди них. Но и ему хочется ухватиться за материн подол. Ему так и кажется, что вот-вот кто-то настигнет его, схватит. И он все время оглядывается. В неполные десять лет трудно быть храбрым, когда за спиной крадется военная ночь.

Огородами, пустошами вывела Глафира детей за околицу, радуясь, что никто не видел их бегства. Еще раз заглянула в черный зев яра. Там оставила она дом, выстроенный с Евдокимом перед самой войной, свои радости и горести. Осталась Люда, не пожелавшая уходить с ней.

Поднялась она, повзрослела и словно отодвинула от себя Глафиру. Все реже приезжала из института. Сначала каждое воскресенье наведывалась, а потом — лишь за деньгами да за продуктами. Даже отцу дерзила, не говоря уже о ней, мачехе, детишкам ласкового слова не находила.