Фрося снова кивнула.

— И последнее, — сказал Дмитрий Саввич. — У меня тебе появляться незачем. Можешь прийти лишь при крайней необходимости. Причем в рабочее время, записавшись на прием.

Он подбадривающе кивнул Фросе, пожал руку. Ей надо было уходить, но Фрося медлила, подняла на него просительный взгляд и, вдруг решившись, заговорила торопливо, взволнованно:

— Спасите ее, Дмитрий Саввич. Иначе расстреляют. Коммунистов убивают. Сделайте что-нибудь. Помогите. Еще не поздно вырвать ее у Дыкина. Пока...

— Ну-ну-ну, — строго прервал ее Дмитрий Саввич, уже поняв, о ком говорит Фрося. — Высуши глаза.

Фрося испугалась, что из-за этой минутной слабости доктор изменит свое решение, откажется от нее. Но Дмитрий Саввич мог понять ее состояние. Пока что Елена Алексеевна стоически выносит унижения. Но как только Дыкин пресытится своими гнусными издевательствами, тогда уже ничто не спасет ее. Теперь Дмитрий Саввич располагает сведениями, которые заставили поторопиться с освобождением Елены Алексеевны.

Разумеется, он не собирался утаивать это от Фроси. Просто уже не было времени для объяснений. Тем более такой разговор ее ждал впереди.

Дмитрий Саввич уже мягче взглянул на Фросю, предупредил:

— Негоже так распускать нервы. Учись управлять чувствами. — И напомнил: — Не опоздай на явку.

Своим уходом Зосим как бы отверг отца. И все же следил за каждым его шагом, прислушивался к каждому сказанному слову о нем. Засиму казалось, что иначе, как фашистскими прихвостнями, их и называть не будут, что от них все отвернутся и дом их постараются обходить десятой дорогой. А слышит об отце только хорошее. Тому помог, за того вступился, тех выручил из беды. И когда его слуха касались недовольные голоса, — хмурился. Он еще многого не знал из мира взрослых. Не подозревал, как в угоду личным интересам порою белое могут назвать черным; что абсолютно для всех невозможно быть хорошим; просто нельзя быть хорошим для всех, так как существуют симпатии, антипатии и есть люди с гадкой, подлой душонкой, достойные лишь презрения.

Да, кое-чего еще не понимал Зосим. Он был совсем малым, когда арестовали отца. Вырос без него. Из детства вынес запавшие в головенку слова матери: «Безвинный страдалец ваш папка», — и веру в его невиновность. А потом Зосим встречал угрюмого, молчаливого человека, оказавшегося его отцом. Потом увидел шрамы на его теле, узнал, что отец носит их еще с гражданской войны... И Зосим полюбил отца. Юношеское воображение награждало его самыми лучшими качествами. Так неужели он, Зосим, обманулся? Не может этого быть. Конечно, он погорячился. Очевидно, происходит что-то такое, в чем еще не в состоянии разобраться...