Ночью Илларион тряс жену, злобно шипел:

«Повесила. Глядите, люди добрые: мужа обстирую. Ах ты, дурья твоя башка. Сообразила... — И строго-настрого приказал не стирать его белье. — Краще в грязном пересижу, как жизни лишиться».

Он знал по рассказам жены о гибели Холодова, о казни Алексея Матющенко и его семьи, о том, как Глафира убила своего бывшего мужа Емельку и тут же погибла от руки Гришки Пыжова. За пределами его убежища продолжалась борьба. И сейчас ему меньше чем когда-либо хотелось выбираться на свет божий. Но жена настаивала: «Почему бы не дыхнуть свежим воздухом? — говорила она. — Совсем зачах в своей яме». А Илларион воспринимал это, как желание жены подставить его под удар, отделаться от него.

Тем не менее он решился выйти во двор. И едва не упал, хлебнув весеннего ветра, еще пахнущего талым снегом.

Он неохотно выходил из дому, и то лишь в самую глухую пору ночи. В это время как-то обыденно воспринималось окружающее. Где-то тявкнет собака. С другого конца яра забрешет другая. Промчится поезд... Еще бы услышать пьяную песню загулявших парней, и будет точь-в-точь как раньше, в мирные ночи.

Илларион знает, что все это не так. В темноте крадется война. И нельзя от нее убежать. Можно лишь спрятаться, как спрятался он.

Одну из прогулок прервала стрельба. Черная тень проскользнула в конце сада. Илларион узнал, вернее, ему показалсь, что пробежал Семен Акольцев. Но он не стал раздумывать: так ли это? Поспешил укрыться.

И снова жена принесла ошеломившие его новости. Оказывается, кто-то покушался на старосту Маркела Сбежнева. Задержать стрелявшего не удалось.

Илларион все больше поражался вот этому, как он считал, бессмысленному сопротивлению. Разве не ясно, что такой силы не сломить! После небольшой зимней передышки немцы опять пошли на юг и восток, к Волге и Кавказу. Значит, уже скоро он, Илларион, сможет выбраться из своего затхлого убежища.

Шло время. Не месяц, не два уже сидел Илларион в своем тайнике. Голод не обошел и его хату. Все хуже кормила его жена. «Совсем есть нечего», — сокрушалась она. И впрямь, все добро перенесла Степаниде. На хуторах взяла бы за него больше. Но не могла надолго отлучаться, оставлять Иллариона одного. Совсем худо стало. А он не верил. Выползал ночью из своего логова — бледный, худой, обросший бородой, с запавшими, лихорадочно сверкающими глазами. Заглядывал в кастрюли, кухонный шкаф, на полки. «Спрятала? — накидывался на жену. — Извести хочешь?!»

Все реже выходил он на воздух. В последний раз едва не напоролся на Анатолия Полянского. Тот крался вдоль плетня. Илларион сразу же решил, что это его выслеживают. Так подсказало ему болезненное воображение. И он надолго забился в свою нору.