Время от времени Емелька напоминал Глафире, в чьих руках она находится. Теперь Глафира не пыталась освободиться. Она шла, как казалось Емельке, безвольная, подавленная, покорная. И Емелька гоголем выступал рядом с ней, зная, что теперь уж ее судьба крепко зажата в его кулаке.

Нельзя сказать, что, собираясь в Крутой Яр, Глафира не думала об опасности, которой подвергала себя. Она достаточно хорошо представляла, чем все это может кончиться. И она решила быть осторожной, осмотрительной. Но случай рассудил иначе. Сообщение Мотьки так взволновало Глафиру, что она забыла обо всем на свете...

Емелька привел ее в дом. От порога швырнул на пол.

— На четвереньках будешь у меня ходить, — лобно ощерился. — И до вылупков твоих доберусь.

Глафира прислонилась к стене. Рядом стояла сапожная лапа. Глафира глянула на нее, перевела взгляд на Емельяна. А тот снял шапку, бросил ее на скамью и, повернувшись к крюку, стал набрасывать на него ремень карабина.

Глафира не помнила, как сапожная лапа оказалась у нее в руке, как сама она очутилась за спиной у Емельяна, как замахнулась... Ее поразило, что так легко лапа вошла в голову. Емельян повалился на нее. Глафира в ужасе оттолкнула от себя падающее тело, кинулась прочь. В сенях она кого-то задела плечом. Потом бежала по улице. Страх еще сковывал ее движения. Но раскаяния не было. В груди Глафиры ширилось ликование: «Нет больше угрозы. Не тронет детишек. Не доберется до моих горобчиков».

Глафира не слышала грозного окрика, приказа остановиться. И выстрела не слышала, потому что в нее ворвалось что-то черное, мгновенно оборвавшее все нити, связывающие ее с жизнью.

Она лежала посреди заснеженной дороги, там, где настигла ее пуля. Метрах в двадцати стоял Гришка Пыжов, щелкал затвором, пытаясь извлечь стреляную гильзу из Емелькиного карабина.

20

20

Подпол в доме Иллариона Чухно добротный — стены кирпичом выложены, подпочвенной воды нет. И все равно по прямому назначению им почти не пришлось пользоваться. Кислый дух солений и сырость, проникающие в комнаты, заставили Иллариона вырыть погреб во дворе. Подпол закрыли и забыли о нем. А теперь вспомнили. Схоронился в нем Илларион, как крот в норе. Лежанку соорудил. Жинка ему перину отдала, ватное стеганое одеяло. Так и сидит там целыми днями в кромешной тьме — затаившись, не подавая голоса. И лишь глубокой ночью поднимается наверх. Выйдет во двор, постоит, где тень погуще, хватая свежий воздух открытым ртом, как выброшенная на берег рыба, и снова прячется в свое убежище. Он и пройтись не решается, боясь наследить или попасть кому-нибудь на глаза...