21

21

Так уж случилось в жизни Лаврентия Толмачева, что привел он жинку вдвое моложе себя. Шестнадцать было Гале, а ему — за тридцать, когда с гражданской войны пришел. Сироту взял.

Нельзя сказать, что они любили друг друга. Лаврентия уже поизносила жизнь. Галя для него была следующей среди других, на которой уже надо было останавливаться, пока не ушли годы. Она была молодая, крепкая, и это устраивало Лаврентия. А ей бабы говорили: «В такое-то смутное время сирота, да еще такая пригожая — что горох при дороге: кто ни идет — смыкнет. Ну, старше он. Так это беда не велика. Стерпится — слюбится. Зато хозяйкой будешь...»

С детьми им не повезло. Сына еще мальчонкой песком в карьере засыпало... Запил Лаврентий горькую, потеряв первенца. Галя вторым ребенком ходила. Видно, передалось дитю ее потрясение. Родилось. Пожило немного. Начались припадки. От младенческого и померло. Сколотил Лаврентий гробик. Снесли на погост, рядом с первым положили. И плакал Лаврентий над своими детьми пьяными слезами, уже хлебнув, не дождавшись поминок, — постаревший, измятый. И билась о землю Галина — его молодая жена...

Одни они остались в опустевшем доме. Лаврентия выдворили из колхоза. Кому нужен такой, вечно пьяный, работник. Когда не было запоев, он делал людям столы, шкафы, скамейки, вешалки. Мастером был неплохим. Но почти всегда вперед выбирал деньги и тут же их пропивал, затягивая сроки выполнения заказов. А потому к нему обращались все реже и реже. Разве что по нужде просили гробы сколотить.

Время излечивает не только физические, но и душевные раны. Мало-помалу утихла боль потери. Надо было жить, вести хозяйство, зарабатывать на пропитание. Галина целиком отдалась работе, хлопотам по дому. А Лаврентий продолжал пить. Уже не боль — привычка тянула его к бутылке. Иногда пьяным наваливался на жену, дышал ей в лицо водочным перегаром. «Ты ще родишь мне сына, — говорил заплетающимся языком. — Баба ты кре-е-пкая...» И лишь мял ее тело. Она с чувством гадливости сбрасывала его с кровати. Иногда он приходил в ярость и начинал крушить все, что попадало под руки. Иногда скулил, заливаясь слезами: «Ты меня бросишь. Я знаю, ты меня бросишь...» Потом засыпал там же, на полу, и хрипел, будто его душат.

С некоторых пор Галина стала стлать отдельно. Их и раньше связывали лишь дети. Теперь же оборвалась и эта единственная нить. Но ей некуда было уйти. И удерживало сострадание к нему — жалкому, беспомощному. Вначале Лаврентий еще покрикивал, ершился. Однако безраздельной хозяйкой уже стала Галина. Она его кормила, хотя Лаврентий ничего не нес в дом. Она его отчитывала и задавала трепки, когда он тащил из дому.