— Папа, не делай ему плохого! — не в силах остановить отца закричала Светка. Вслед закричала — отчаянно, со слезой в голосе: — Я люблю его! Люблю!..

В доме Пташки остались две обнявшиеся, плачущие женщины, а Пантелей Харитонович мчался к Пыжовым, никого и ничего не замечая, еще не зная, что скажет, что предпримет, чего добьется, как поможет своему горю?.. Все окрест словно заволокло туманом. Сам он будто растворился в нем, стал его сутью. И в этом черном тумане тяжело ворочались черные мысли.

Ему открыл Сергей Тимофеевич и отшатнулся, увидев страшное, искаженное болью и ненавистью лицо своего друга. Потом подался к нему:

— Что случилось, Паня? Что произошло?!

— Случилось?! — сразу же перешел на крик Пташка. — Произошло?! Треклятый твой род! Отродье пыжовское! И зачем я вытащил тебя тогда — на горе себе и свой позор! Пусть бы и семени твоего паскудного не осталось на земле!..

— Ты что? Паня? Ты что?! — Сергей Тимофеевич побледнел, схватился за простенок коридора, ведущего в кухню, где до появления Пташки они мирно обедали. Оттуда, оставив Олега одного, в прихожую поспешила Анастасия Харлампиевна — взволнованная, растерянная. Но и ее появление не остановило Пантелея Харитоновича.

— Вот благодарность какая! — горько, со всхлипом, кричал он, скорее всего и не слыша себя, не помня, что говорит. — Дождался! Душу заплевали, затоптали... Доченьку испаскудили, крылья изломали на самом взлете!.. Твой! Твой щенок! Твое семя злокачественное, будь оно проклято! Прокля!..

Захлебнулся криком, пошатываясь, вышел, оставив Пыжовых в величайшем смятении.

Не сразу Сергей Тимофеевич пришел в себя. Как после разорвавшегося рядом снаряда еще шумело в ушах и подступала тошнота. И как бывало на фронте, уже ощутив, что другу больнее, поспешил за ним.

— Пантелей, подожди! — окликнул его. — Вернись!

Я тебя не знаю, — полуобернувшись, отозвался Пташка. — Не знаю...

И поплелся, ссутулившись своей дорогой. А в другую сторону, постояв и печально посмотрев Пантелею Харитоновичу вслед, гоже не видя белого света, побрел Сергей Тимофеевич.

* * *

— Слышал? — возвратившись в дом с предгрозовым спокойствием, стоившим ему огромного напряжения, обратился Сергей Тимофеевич к Олегу. — Может, объяснишь?

Олег отвел взгляд.

— Мне откуда знать, чего он взбеленился?

— А все же? — голос Сергея Тимофеевича дрожал. — Что ты сделал со Светой?

— Может, она сама...

— Боже мой, — Анастасия Харлампиевна схватилась за голову, уже обвязанную намоченной в холодной воде марлей. Не зря в ней жила тревога после того, как нашла в постели сына женскую заколку. Теперь она вспомнила, что видела такие заколки у Светы. — Боже мой, Олег, — простонала, — Какой же ты...