Как-то в самом начале смены, подав коксоприемный вагон под камеру, Анька Сбежнева весело проговорила: «А все же ты. Тимофеич, оказался прав: обставили Пташку с его дочкой. — Ее смех в динамике прозвучал особенно неприятно. — Видать, у тебя парень не промах — такую ягодку склевал». И он, не совладев с собой, рявкнул: «Заткнись!» Но Анька — не робкого десятка: «А что? — продолжала с такой же игривостью. — Наверное, кину тебя обхаживать да за твоего удальца примусь!» На что он уже сдержанней ответил: «Ты, Маркеловна, шутки шути, но знай меру. Не то ноги повыдергиваю откуда растут...»

И уже весь тот день для Сергея Тимофеевича был испорчен, хотя вообще все это время не живет, а существует, прозябает — раздавленный Пантелеевым презрением, проклятиями. Его так расстроила Анька, пронюхавшая, из-за чего они разошлись с Пантелеем, что забыл дать предупредительный звонок, пуская коксовыталкиватель в ход, и едва не сбил Олега с обслуживающей площадки. А это — смерть или тяжкое увечье. Он испугался, заставил себя быть более внимательным, а на Аньку Сбежневу еще пуще рассердился. Однако, поразмыслив, понял: скрывай, не скрывай — шила в мешке не утаишь. Не Анька, так кто-то другой принес бы это известие. А скорее всего его возмутила бесцеремонность, легкость, с какою Анька позволила себе коснуться наболевшего. Подумал, что старики Сбежневы, небось, тоже натерпелись бы с такой дочкой — гуленой. Но мертвые срама не имут. Это ему и Настеньке надо пережить стыд и позор, уготовленные своим сыном. А старшим детям каково!.. А Лиде!..

Теперь Сергей Тимофеевич видит: все взбудоражены. Ростиславу еще и перед Лидой неудобно. Об Аленке вообще говорить не приходится — будто подменили девчонку. Какая-то злая стала. Она и на Иванчика, попавшего под горячую руку, напустилась, как потом Сергей Тимофеевич узнал от Настеньки. И на него, своего верного скромного обожателя, кричала: «Все вы подлецы! У вас одно на уме!..» (Потом, правда, утащила его в кино). Не обошла и Светку, дрянью назвала. Грозилась сказать ей это в глаза. Пришлось матери вмешиваться, отговаривать...

Поеживался Сергей Тимофеевич и при мысли, что все это станет известно сватам. Небось ужаснутся, в какую семью Лиду свою отдали! Скорбно думал: «Ну, натворил сынок...» Искал причины, почему он таким вырос? И когда это в ,нем началось? Ведь одинаковые зерна сеял в души детей своих. Может быть, вот та необъяснимая, затянувшаяся в детстве болезнь, когда все с ним носились, была началом развившегося потом эгоизма?

Да, да, с этим можно, пожалуй, согласиться. И неисповедимые пути наследственности присовокупить. Ну, а сам-то? Неужели так и непогрешим? Неужели перед сыном не виновен? Кто обольщался мыслью, что с детьми будет все благополучно? Разве сам не считал, что если старшие хороши, то и младший станет таким же? Теперь видит: что достаточно было Ростиславу и Аленке, вовсе недостаточным оказалось Олегу.