Да и не может ее быть, второй семьи. Вот если бы у него не сложилось что-то с женой, не получилось, как у людей бывает, тогда другое дело. А ему нельзя пожаловаться: все было в прошлом, как и должно быть. Человек в ответе не только перед собственной совестью, хоть она, совесть, и высший судья; не только перед живыми — будь то родные, близкие люди или просто знакомые, — но и перед мертвыми. И когда возможно и допустимо, уверен Антипов, говорить о грехе вообще — нет большего греха, чем осквернение памяти...

Живой постоит за себя. Мертвый не укорит ни словом, ни взглядом.

— Черт тебя знает, — сказал Костриков после долгого молчания. — Какой-то ты не от мира сего, Захар.

— От сего, — возразил Антипов. — Все мы на одной земле живем, но понятия у каждого свои.

— Не при живой же жене я тебя к бабам толкаю, дурак!

— Не в блуде дело. Бывает и блуд простителен.

— А в чем же, в чем?!

— Не умею объяснить.

— Дочь замужем, у нее своя семья...

— Пока не знаю.

— Чего не знаешь? — удивился Костриков.

— Муж у Клавдии есть — это правильно, а насчет семьи еще неизвестно. Семья и без мужа может быть, а может ее и с мужем не быть. Такое дело.

— Понесло! — Костриков покачал головой.

— Долг у меня есть перед другими, — сказал Антипов серьезно, — который я обязан исполнить и вернуть. Внучка вот...

— Она же с тобой и останется.

— А мать ее, Татьяна? Ее, по-твоему, тоже с собой замуж брать?

— Ответ получил от нее?

— Пока что нет, но получу. Куда ж ей деваться, подумай сам? Инвалид ведь она, им с Наташкой не прожить без меня...

— Выходит, Захар, всю жизнь тебе о других хлопотать, а о себе и некогда.

— Что сам, Григорий Пантелеич! Сам — ерунда... А ты не серчай, что ушел тогда. Муторно сделалось, невмоготу.