— Истязал людей, — перебила его сестра.

— Наталка, чтоб я больше не слышал от тебя этого! Запомни, Наталка, я из родного дома не уйду. Он такой же мой, как и твой.

— Я тебе выплачу твою долю, сколько скажешь, но убирайся отсюда. Лучше уходи по-хорошему.

— Это они, твои евреи, научили тебя пугать меня?

— Пугают обычно зверя, а ты в тысячу раз хуже зверя. Выйди на улицу и послушай, что люди говорят о тебе.

— Кто говорит? Твои евреи?

— Изверг! Кто из евреев здесь остался? Они ведь лежат все в яме. А мало православных ты замучил? Не оскверняй памяти нашего отца, погибшего на фронте. Убирайся отсюда! Боже праведный, почему тебя еще в детстве не поразил гром?

— Наталка, не выводи меня из терпения! Если тебе не нравится жить со мной под одной крышей, можешь сегодня же убираться отсюда. Я по тебе скучать не буду. А им передай, что я не собираюсь мешать их свадьбе. Я это время пересижу дома. Но уехать отсюда — дудки! Этого они не дождутся. — Он опять помахал паспортом и закричал: — Я свое отбыл, за все расплатился. Теперь у меня такие же права, как у всех. Тут мой дом! Я никуда отсюда не уеду! Никуда!.. — Голос его оборвался — в дверях показался Гилел.

...Третий день после резни. Третий день, как Гилел, единственный оставшийся в живых еврей в местечке, молился по загубленным. Он сидит на низеньком стульчике, в ермолке, в носках, и шьет полицейский френч. Одинокий луч предвечернего осеннего солнца, прокравшись сквозь завешенное окно в комнату, скользит по голой стене, забирается на стол, на деревянную кровать, на швейную машину и, не найдя там ничего, снова скользит по стене, где медленно гаснет.

Гилел шьет и, кажется, не замечает, что делает, он не слышит собственного голоса, повторяющего все время одно и то же, одно и то же:

— Бог дал, бог взял... Он дал, он взял... бог дал... взял... он взял и он... — Запутавшись, Гилел бормочет, словно в забытьи: — Ты избрал нас среди всех народов... среди всех народов... — Вдруг, будто лишь теперь осознав все, что произошло, он вскакивает, швыряет в сторону френч и кричит придушенным голосом, воздев руки: — Ты избрал нас среди всех... избрал нас... Чем, чем, господи, я заслужил милость твою, что ты из всей общины выделил меня? Ты оставил меня в живых, дабы я совершил богоугодное дело: читал заупокойную молитву по убиенным? — И Гилел начинает напевать: — «Исгадал веискадаш шмей рабо...» Да будет возвеличено и благословенно имя твое за великую милость, которую оказал ты Фейге моей, детям и внукам моим и всем евреям местечка, забрав их к себе с грешной земли... Тебе, видно, не хватало там невинных душ... — Сгорбленный Гилел с каждым словом все больше выпрямляется, становится как-то выше, его надломленный голос наливается силой. — На суд! Ты слышишь? На суд вызываю тебя, чтобы ты наконец сказал: чего ты хочешь. Каешься, что создал человека по образу своему? Так ты уже раз пожалел об этом и ниспослал потоп. Кто просил тебя посадить в ковчег Ноя? Боялся, что тебе будет скучно? Ты же мог вместо Ноя посадить в ковчег лишнюю пару тигров. Ибо что такое тигр по сравнению с человеком? Невинный голубь. И сколько раз ты уже жалел после потопа, что сотворил человека? Доколе ты будешь каяться? — Гилел опускается на стул, но тут же вскакивает: — А! Может, тот самый, что позавчера вырезал все местечко, может, он и есть образ божий? Почему, когда праотец Авраам занес нож над сыном Исааком, ты послал ангела, чтобы тот остановил руку Авраама, а когда они... Чем, я тебя спрашиваю, малютки в колыбельках грешнее Исаака, что ты дал их вырезать?! Удивительно еще, как ты меня не выдал, что я спрятал внучка Ехилку в корзине, когда начальник полиции, гнавший нас к яме, приказал мне, как единственному портному, вернуться домой.