— Чепуха!

Сказанное профессором должно было означать то же самое, что Ирма несколько раньше сказал парню: «Сущие пустяки! Даже не чувствуешь».

Но его, Сандлера, профессор не введет в заблуждение своим бодрым «чепуха!». Новенькому, видимо, предстоит тяжелая и опасная операция.

При свете зажженной люстры больной у окна уже не казался Ирме таким молодым, может быть потому, что он знал — парень успел побыть в немецкой оккупации. Если бы сестра не рассказала Сандлеру об этом, он, возможно, сейчас так не приглядывался бы к больному, не заметил бы у него на лбу и в уголках рта морщин, придававших его продолговатому лицу выражение решимости. Следя за тем, как больной открывал и закрывал глаза, Ирма нашел в нем что-то сходное с собой. Когда его, Ирму, одолевают боли, он тоже не издает ни стона, а только закрывает глаза.

Никто в палате уже не спал, когда к постели нового больного подъехала коляска. В дверях, словно вверяя величайшую тайну, парень обратился к сестре:

— Ко мне должна прийти девушка, Кира... Впустите ее, пожалуйста.

— Хорошо, хорошо, — сестра улыбалась ему пухлыми губами, — мы всех к вам пустим. Все будет хорошо. Сам профессор будет вас оперировать!

Не узнать было Сандлера. Он шагал взад и вперед по длинному коридору. Когда кто-то из больных попытался заговорить с ним, он показал рукой на дверь операционной и шепотом произнес:

— С каких пор его там держат!

Не только продолжительность операции была причиной того, что Ирма расхаживал по коридору теми же тихими шагами, какими ходил, бывало, под окнами госпиталей, когда оперировали тяжелораненых, вынесенных им с поля боя. Ведь он, Ирма, был почти уверен, что молодые знают о войне лишь из рассказов родителей, из прочитанного в книгах, из виденного в кино, а через несколько лет, вероятно, будут смотреть на него, Ирму, как на человека, жившего в давние-давние времена, ну точно так же, как он смотрел бы теперь на солдата времен Александра Невского. И вдруг ему встретился юноша, который не понаслышке, а сам может рассказать, что такое война. Тем, что парень, отправляясь на операцию, назвал медицинской сестре имя своей девушки, напомнил он Ирме тяжело раненных солдат. Скольким девушкам мог бы он, санитар Сандлер, передать последний привет от их любимых...

Уже наступил день. Хождение взад и вперед по коридору, бессонная ночь, напряженное ожидание настолько утомили Ирму, что он вошел в палату и прилег на койку. Но не переставал прислушиваться к малейшему шороху за дверью. Каждого входившего спрашивал:

— Ну?

Больные смотрели на него с удивлением. У некоторых даже мелькнула мысль — не доводится ли новенький родичем Сандлеру?