— Он же такой молодой!

— Этот молодой перенес такое! — Сестра снова оглянулась, посмотрела на дверь палаты и точно от боли закрыла глаза. — Я слышала, как он рассказывал врачу... Немцы ночью подожгли их деревню. Из целой деревни спасся он один. Родители выбросили его, босого, полураздетого, в окно на мороз и велели бежать через лесок в соседний хутор. Шесть лет ему тогда было. Ничто в жизни, видимо, не проходит бесследно — со временем все отзывается...

— Видимо, так, — сказал Ирма, погладив свою светлую курчавую бородку. — И что же решили?

— Ждут профессора... Да он, кажется, прибыл. Идите скорее в палату.

...Сквозь узкое запыленное оконце клети Ирма неотрывно следит за двумя немецкими солдатами, выгнавшими на баштан женщин и детей деревни. Его Ита тоже стоит со всеми по колени в сверкающем снегу и кидает в высокую корзину желтые дыни. Их трехлетняя дочурка Миля протягивает ручонки к дыням. В это же мгновение раздается выстрел. Все бросаются бежать. Кто-то рвется в дверь клети. Ирма из последних сил упирается и держит дверь. Вдруг слышит он голос жены:

— Сюда! Сюда! Ирма, открой!

На пороге стоит его Ита, а с нею два немца.

— Ирма, — обращается она к нему, — отдай им золотые часики с браслетом, что ты подарил мне к свадьбе. Иди покажи им, где это лежит.

Он лезет на чердак. Немцы подгоняют его. Ита тоже подгоняет — кричит ему:

— Что ты так долго возишься?

На чердаке Ирма разбрасывает кучи наваленного хлама, вытаскивает из-под груды рваных шлей и хомутов бидон со свеженадоенным молоком — даже пена еще не осела. Ита зажигает спичку, бросает в бидон, и домишко наполняется дымом и пламенем.

— Где наша Милка? — кричит Ита.

— Тут она. У меня на руках.

Втроем, бегут они по заснеженной степи, а пламя бежит за ними — вот-вот догонит.

...Свет зажегшейся люстры резко ударил Ирме в лицо. Он еще крепче сомкнул веки, словно боясь, что действительно увидит перед собой пламя, несущееся за ним по белой заснеженной степи.

— На кого вы так кричали во сне?

Когда Ирма освободился наконец от сна, а глаза привыкли к струившемуся с потолка ровному свету, высокий врач, спросивший его, уже стоял возле койки нового больного.

— Я таки громко кричал со сна? — спросил Ирма, нагнувшись к соседу.

— Тише, профессор идет.

Профессор не производил впечатления человека, среди ночи поднятого с постели. Он вошел твердым, размеренным шагом, по которому легко было узнать военного человека. Однако Ирме показалось, что профессор далеко не так спокоен, как старается показать при больном. Он почувствовал это в повышенно высоком и бодром тоне, с каким профессор произнес: