По наружности Настенька сильно изменилась за эти два года и изменилась не в свою пользу – вытянулась, похудела и вообще подурнела. У нее явилось неприятное выражение лица, как у всех загнанных и забитых детей. Много ее портили домашние платья, из которых она выросла, а отец только морщился, когда встречал ее. Ему казалось, что это она виновата, если рукава сделались короткими, а юбка едва прикрывала колени. Отчего другие девочки одеты всегда прилично, а эта назло ему ходит замарашкой? И руки у Настеньки часто были грязны, и волосы не причесаны, как следует, и зубы не вычищены – одним словом, все, как не следует тому быть.

Переезд в Парначевку произошел быстро, как только явилась возможность уехать. Анна Федоровна ужасно торопилась и считала часы. После болезни она очень похорошела и точно сделалась даже выше. В характере тоже явилась большая перемена. Анна Федоровна больше не волновалась и относилась ко всему спокойно. Настеньки она по-прежнему не замечала, но и не придиралась к ней. Семен Васильевич чувствовал себя опять счастливым и удвоил свою нежность к жене.

– Мы там отлично проведем лето, Аня, – мечтал он. – Не понимаю, почему тебе тогда там не понравилось…

– Не стоит об этом говорить, – уклончиво отвечала Анна Федоровна. – Я тогда, просто, многого не понимала…

С появлением маленькой Сусанны дом зажил по-новому. Явилась красивая кормилица, старушка-няня, детский врач – одним словом, целый репертуар новых людей, интересов и забот. Каждый день был наполнен, и время летело незаметно. Настенька оставалась совершенно в тени и была счастлива, что ее никто не беспокоит. Анна Федоровна ревниво не подпускала ее к своему ребенку, и это было единственным огорчением.

Еще дорогой Семен Васильевич начал проявлять свое недовольство Настенькой, которая как-то всем мешала – просила не вовремя пить, ела всякую дрянь, нагрубила новой няньке.

– Это невозможный ребенок! – повторял он в отчаянии. – Настенька, если ты не исправишься, я буду вынужден тебя наказать. Не доводи меня до этого…

Настенька молчала и только исподлобья смотрела на отца. Этот тупой взгляд раздражал его. Вообще, он теперь следил за каждым шагом девочки и открывал в ней все новые недостатки. Невоспитанная, упрямая, злая… Когда Семен Васильевич особенно раздражался и начинал придираться к Настеньке, Анна Федоровна вступалась за нее.

– Оставь ее, Сеня. Она еще мала и не понимает…

– Как мала?!. Теперь-то именно ее и нельзя оставлять, а после будет уже поздно.

Настенька вообще являлась совершенно лишней.

В Парначевку приехали ночью. Там было все по-старому, и по-старому встретил тот же старичок-батюшка, нерушимо хранивший заветы и обычаи недавней помещичьей старины. Недоставало только старухи Гавриловны. Когда распределили комнаты, оказалось, что для Настеньки не оставалось своей отдельной детской, и ее пока поместили в гостиной. Старый дом вообще не отличался удобством и нуждался в усиленном ремонте. Семен Васильевич опять погрузился в свои хозяйственные хлопоты, расчеты и соображения. Это была его родная стихия, и он был рад, что Анна Федоровна полюбила старое дворянское гнездо. Да, здесь можно было и стоило жить по-настоящему, без той лихорадочной суеты, которая захватывает в столицах.