Степан искренне засмеялся:

– Испужался?.. Ну, так: вы – гости мои дорогие, я вас послухал, и будя. Пойдем Волгой. Я пристал языком молоть.

– Пеняй на себя, Степан! – воскликнул Ус.

– Будешь со мной? – в упор спросил Степан.

– Куды ж я денусь?.. Ты тут теперь – царь и бог. – Ус встал во весь свой огромный рост, хлопнул себя по бокам руками. – Золотая голова, а дурню досталась. Пошто уперся-то? Вить правду мужик говорит.

– Это твоя первая промашка, Степан Тимофеич, – негромко, задумчиво и грустно сказал Матвей. – Дай бог, чтоб последняя.

Корней Яковлев, грустный, как будто постаревший за эти дни, стукнулся в дверь дома Минаева Фрола. Из дома не откликнулись.

– Я, Фрол! – сказал Корней.

В горнице сидел Михайло Самаренин. На столе вино, закуска.

– Дожили, – вздохнул Корней, присаживаясь к столу. – Налей, Фрол. Он там гуляет, страмец, а тут взаперти, как…

– Долго не нагуляет, – успокоил Фрол, наливая войсковому большую чарку. – Это ему не шахова земля – голову враз открутют.

– Ему-то открутют – дьявол с ей, об ей давно уж топор плачет. У меня об своей душа болит. – Корней выпил, крикнул, пососал ус. – Свою жалко, вот беда.

– Чего слышно? – спросил Михайло.

– Стал у Паншина. Ваську ждет. Ты говоришь – открутют… У его уж сейчас тыщ с пять, да тот приведет… Возьми их! Сами открутют кому хошь. Беда, братцы мои, атаманы, большая беда. Ишшо одна беда могет быть… – Корней оглянулся на дверь горницы.

– Никого нету, – сказал Фрол.

– Письмо перехватили от гетмана да от Серка к Стеньке.

У Фрола и Михаилы вытянулись лица.

– Чего пишут?

– Дорошенко не склонился, а Серик, козел чубатый, спрашивает: где бы, в каком урочище им сойтиться вместе.

– Вот какая моя дума: надо спробовать унять Стеньку. Фрол, поедешь… – заговорил Михайло.