– Я ишшо царь или уж не царь? – спросил Степан.

– Холоп ты проклятый!

– Вот – велел ты меня спросить: пошто поднялся? Теперь как холоп – скажу: чтоб ни холопов, ни бояр, ни царей на Руси не было, а были бы вольные казаки. И чтоб они полюбовно выбирали себе атаманов и собирались в круг. Не одни богатые да знатные, а все, что ни есть, вольные люди. И чтоб даней никому никаких не платить; а только когда нужда объявится, то разделить на всех поровну и с дворов собрать. А всякие промыслы и торговлю вести по своей охоте. Только чтоб никому выгоды не было: чтоб никто обманом ли, хитростью не разживался. А кто будет так промышлять или торговать – убыточно для других, – разорять его и животы дуванить. И судьи чтоб были – тоже миром излюбленные…

– Завтра расскажешь думы свои перву товарищу свому – дьяволу. С кем списывался?! Кого посылал к Никону? Что он сказал посыльщикам?

– Царь, – устало сказал Степан, – комедия прикончена. Что ж ты спрашиваешь? Ты не сильней дыбы.

Царь крикнул дьяка.

– Суметь надо! – Он стукнул посохом в пол. – Надо!

Разина повели. Он остановился в дверях, повернулся к царю.

– А ишшо, царь, я б сделал перво-наперво в своей державе: случил бы тебя с моим жеребцом…

Его ударили по лицу. Он упал.

Красная площадь битком набита.

Показались братья Разины под усиленной охраной. Площадь замерла.

Степан шел впереди… За ночь он собрал остатки сил и теперь шел прямо, гордо глядя перед собой. Больше у него ничего не оставалось в борьбе с врагами: только стойкость и полное презрение к предстоящей последней муке и смерти. То и другое он презирал вполне. Он был спокоен.

Сам, без помощи палачей, взошел он на высокий помост лобного места. Фролу помогли подняться.

Дьяк стал громко вычитывать приговор:

– «Вор, и богоотступник, и изменник донской казак Стенька Разин!

В прошлом 175-м году, забыв ты страх божий и великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича крестное целование и его государскую милость, ему, великому государю, изменил и собрался, пошел з Дону для воровства на Волгу. И на Волге многие пакости починил, и патриаршие и монастырские насады и иных многих промышленных людей насады ж и струги на Волге и под Астраханью погромил, и многих людей побил…»

Слушает люд московский, затаив дыхание. И опять – глаза, глаза, глаза русских людей.

Слушает и не слушает Степан историю вольных своих походов. Он помнит их без приговора. Спокойно его лицо и задумчиво.