– Не в гульбе дело. А то бы я не нашел, где погулять!

– Ладно. А чего ты хотел добиться?

– Хотел людей сделать вольными. Ты не поймешь.

– Где уж нам!

– Не серчай – змей ты ползучий и хитрый вдобавок. Подумай: рази ты человек? Да рази человек будет так, чтоб ему одному хорошо было! Ты вот помаленьку торгуешь Доном… После тебя придут – тоже к царю поползут… Больше-то чем возьмете? – Степан говорил без злобы, раздумчиво. – Гады вы! Бог тебе ум дал, а ты растратил его, как собака, – всю жисть в глаза господину заглядывал. А доберись я до того господина – он бы сам завыл, как собака.

– Смотри, как бы самому не завыть там…

– Не завою, не…

– Стенька… А вить после меня-то войсковым-то – кто бы стал?

– Я.

– Так. А тебе мало?..

– Корней Яковлич! Можно бив путь-дорогу! – крикнули от берега.

– С богом! – Корней встал и пошел к лошадям.

…И загудели все сорок сороков московских.

Разина ввозили в Москву.

Триста пеших стрельцов с распущенными знаменами шествовали впереди.

Затем ехал Степан на большой телеге с виселицей. Под этой-то виселицей, с перекладины которой свисала петля, был распят грозный атаман – руки, ноги и шея его были прикованы цепями к столбам и к перекладине виселицы. Одет он был в лохмотья, без сапог, в белых чулках. За телегой, прикованный к ней за шею такой же цепью, шел Фрол Разин. Телегу везли три одномастных (вороных) коня.

За телегой, чуть поодаль, ехали верхами донские казаки во главе с Корнеем и Михаилом Самарениным.

Заключали небывалое шествие тоже стрельцы с ружьями дулами книзу.

Степан не смотрел по сторонам. Он как будто думал одну какую-то большую думу, и она так занимала его, что не было ни желания, ни времени видеть, что творится вокруг.