– Терпи, брат, – сказал Степан. – Мы славно погуляли – надо и потерпеть. Ты думай – это не больно. Больно, а ты говори себе: «А мне не больно». Что это? Как блоха укусила, ей-богу! Они бить-то не умеют.
После десяти-двенадцати ударов Фрол потерял сознание. Его сняли, бросили на солому.
Стали нажигать в жаровнях уголья. Нажгли, связали Степану руки и ноги, просунули сквозь них бревно, рассыпали горящие уголья на железный лист и положили на них Степана спиной.
– О-о!.. – воскликнул он. – От это достает! А ну-к, присядь-ка на бревно-то – чтоб до костей дошло… Так! Давненько в бане не был – кости прогреть! О-оо!.. Так! Ах, сукины дети, умеют, правда!..
– Где золото зарыл? С кем списывался? – вопрошал дьяк. – Где письма?
– Погоди, дьяче, дай погреюсь в охотку! Ах, в гро-бину вас!.. Не знал я вперед такой бани – погрел ба кой-кого… Славная баня!
Ничего не дала и эта пытка.
Дьяк и палачи с удивлением переглядывались. Два палача принялись бить лежащего Степана по рукам и по ногам железными прутьями. Степан молчал.
– Заговорил? – спросил царь.
– Заговорит, государь! – убежденно сказал думный дьяк, который часто заходил в подвал.
– Спросить, окромя прочего: о князе Иване Прозоровском и о дьяках. За что побил и какая шуба?
Писец быстро записывал вопросы царя.
– Как пошел на море, по какому случаю к митрополиту ясырь присылал? По какому умыслу, как вина смертная отдана, хотел их побить и говорил? За что Никона хвалил, а нынешнего бесчестил? За что вселенских хотел побить, что они по правде низвергли Никона?
Степана привязали спиной к столбу, выбрили макушку и стали капать на голое место холодную воду по капле. Этой муки никто не мог вытерпеть.
Когда стали выбривать макушку, Степан качнул головой и слабым уже голосом сказал:
– Все думал… А что в попы постригут – не думал. Я ж грамоте не учен.
Началось истязание водой.
– С крымцами списывался? – спрашивал дьяк. Степан молчал.
Капают, капают капли… Головой пошевелить нет никакой возможности – она накрепко притянута к столбу. Лицо Степана точно окаменело. Он закрыл глаза.