«Входи‐то въ кабачишко. Чего разсѣлся…»

Бродяга всталъ и вошелъ въ избу.

Человѣкъ пять мужиковъ сидѣли у низкаго халтежнаго стола, какихъ понавезли съ погибшаго почемъ зря Курайскаго завода, и пили чай, хрустѣли сухарями. Двое ребятишекъ хлопали по мухамъ, садящимся на горячую, солн<ц>емъ облитую лавку. Старикъ въ бѣлой рубахѣ ломалъ щепки въ углу, покрякивая на корткахъ.

Человѣкъ скинулъ мѣшокъ свой подъ столъ и, разминая плеч<о>, усѣлся.

«Далечѣ мѣтишь?» – коротко спросилъ одинъ изъ мужиковъ, тощій, въ старой хабанѣ, порвавшейся на плечахъ, съ живыми зеленовато-карими глазками, такъ и снующими по лицу, по рукамъ вошедшаго человѣка.

«Не… Въ Курайскій скитъ. Тамъ у меня братецъ».

«Не по-нашему что‐то баешь… – проговорилъ другой мужикъ, процѣживая желтую бороду сквозь короткія пальцы. – Изъ какихъ мѣстъ?»

«Изъ Сосновки, братъ. Чайкомъ угостите?»

«Чаешь чайкомъ…» – бормотнулъ первый мужикъ и хотѣлъ что‐то добавить, но вмѣсто этого почесалъ себѣ грудь подъ рубахой.

И вдругъ человѣкъ, приложивъ кулакъ ко-лбу, затрясся смѣхомъ. Онъ смѣялся такъ, что все лицо прыгало, и острые плечи ходуномъ ходили, и дрожащій свистъ смѣха разрывалъ грудь.

Мужики взглянули другъ на друга.

«Чтой‐то, – сказалъ бородатый, – хохотунъ какой на тебя напалъ. Никакъ шалый…»

Человѣкъ поднялъ голову. Смѣхъ все еще бѣжалъ по его лицу. Широко раскрытые глаза горѣли влажнымъ синимъ блескомъ.

«Всё по‐старому, – сказалъ онъ словно про себя. – Эхъ вы, мужики…»

Выпрямился. Вскинулъ за плечо мѣшокъ.

«Куда-жъ это ты?» – недоуменно уставился мужикъ; другой подхватилъ: «Пьянъ ты, што-ли?»

Человѣкъ опять засмѣялся, но уже тише и легче, и, не оглядываясь, вышелъ изъ избы. Широко ступая по жирной грязи, онъ свернулъ на лебедой поросшую тропинку, льющу<ю>ся вдоль забора въ трепещущій, ослѣпительно-зеленый березнякъ. Тамъ онъ остановился, глядя снизу вверхъ на березы, словно мѣрилъ ихъ ростъ. Точно, онѣ были очень стройны, очень хороши. Тройнымъ, звучнымъ и влажнымъ свистомъ заливалась иволга[116].

Погодя, человѣкъ пошелъ дальше, миновалъ полуразвалившуюся калитку. Въ глубинѣ алле<и> бѣлѣлъ бывшій помѣщичій домъ. На пескѣ алле<и> янтарными кругами ходило солнце.

Человѣкъ по этой аллеѣ пошелъ тише. Что‐то робкое, почти воровское было въ его походкѣ. И, когда неожиданный окрикъ грянулъ на него гдѣ‐то сбоку, онъ спотыкнулся [sic] и какъ‐то по‐бабьи приложилъ руку ко рту.

На деревянной тумбѣ – оставшейся отъ исчезнувшей скамейки – сидѣлъ огромный, весь обросш<і>й бѣлой шерстью старикъ и, чавкая беззубымъ ртомъ, глядѣлъ себѣ подъ ноги.